Но через неделю фрау Маркс снова впала в грех — отправилась
на молитвенное собрание в дом фрау Адлер. Не прошло и четырех дней, как обе ее
лошади пали! Вне себя от горя, казнясь угрызениями совести, вдова помчалась к
отцу Адольфу и, рыдая, каялась, жаловалась, что разорена и умрет с голоду; как
ей теперь отвозить молоко на базар? Что она должна сделать? Вдова умоляла
вразумить ее.
— Я предупреждал, что пресвятая дева тебя
накажет! — негодовал отец Адольф. — Разве я не говорил тебе об этом?
Черт подери, ты думала, что я лгу? В другой раз не пропустишь мои слова мимо
ушей!
А потом он надоумил вдову, как ей быть. Пусть нарисует
павших лошадей и совершит паломничество в церковь Пресвятой девы,
покровительницы бессловесных тварей, повесит там картину и принесет пожертвование;
затем вернется домой, продаст шкуры лошадей и приобретет на вырученные деньги
лотерейный билет, чтоб его номер совпадал с датой их смерти, и терпеливо ждет
ответа пресвятой девы. Через неделю пришел ответ. Обезумевшая от горя вдова
вдруг узнала, что на ее билет пал выигрыш в полторы тысячи дукатов!
Вот как пресвятая дева вознаграждает искреннее раскаяние!
Фрау Маркс отвергла ересь. Исполненная благодарности, она обошла других женщин,
посещавших сборища, и рассказала им про полученный ею урок, раскрыла им глаза
на греховность и неразумность их поведения, на опасность, которой они себя
подвергают; и тогда женщины сожгли проповеди и, покаявшись, вернулись в лоно
церкви, а фрау Адлер пришлось искать другое место, чтоб продавать свою отраву.
Наша деревня получила самый лучший, самый полезный урок за все время своего
существования. Мы больше не позволяли гуситам селиться у нас, и в награду
пресвятая дева взяла нас под свою опеку — сама стала нам заступницей, и с тех
пор деревня процветала и благоденствовала.
Уж когда отец Адольф бывал в ударе, так это на похоронах,
если, конечно, не пил, как бочка, а в меру, чтобы должным образом оценить
святость отправляемой им службы. Какое это было зрелище — отец Адольф во главе
похоронной процессии, шествующий через всю деревню меж рядов коленопреклоненной
паствы! Одним глазом он косит в сторону псаломщиков — прямо ли держатся, ровно
ли несут свечи, мигающие желтыми огоньками на солнце, а другим высматривает
какого-нибудь глазеющего мужлана, позабывшего обнажить голову перед господом.
Наш пастырь срывает с него злосчастную шляпу, бьет ею неотесанного зеваку
наотмашь по лицу и грозно рычит: — Как стоишь, скотина, перед ликом господним?
Если в деревне случалось самоубийство, отец Адольф горячо брался за дело. Он
бдительно следил, чтобы местные власти исполнили свой долг — выгнали из деревни
семью самоубийцы, конфисковали их жалкие пожитки и при этом не уворовали бы
церковную долю; он был начеку и в полночь, у скрещения дорог, где зарывали в
землю тело, не для последнего благословения — похоронный обряд для самоубийц
запрещен церковью, — но для того, чтобы самолично убедиться, что кол в
тело грешника вогнали умело и прочно.
А как величаво ступал он во главе крестного хода во время
чумы, когда несли украшенную драгоценными камнями раку с мощами святого,
покровителя нашей деревни, возносили молитвы деве Марии и зажигали свечи в ее
честь, умоляя спасти нас от чумы.
9 декабря он всегда был душой праздника Умиротворения
дьявола на мосту. Мост у нас в деревне очень красивый — каменный, массивный, с
пятью арками, ему семьсот лет. Мост построил дьявол всего за одну ночь.
Настоятель монастыря условился с ним, что он выполнит эту работу, но прежде
долго его уламывал: дьявол говорил, что строил мосты для духовенства по всей
Европе, а как доходило до расплаты, его всегда обманывали; если его и на сей
раз обманут, он никогда больше христианам не поверит. Раньше, подрядившись
построить мост, он требовал за свои труды первого, кто пройдет по нему, и все,
конечно, понимали, что под первым встречным он разумел христианина. Разуметь
разумел, да не говорил об этом, вот монахи и пускали через мост осла, курицу
либо другую тварь, не обреченную на муки ада, и оставляли дьявола в дураках. Но
на сей раз он сказал, что требует христианина, самолично вписал это слово в
договор, так что увернуться от расплаты было невозможно. И это не преданье
глубокой старины, а исторический факт — я видел договор своими глазами много
раз; в день Умиротворения дьявола праздничное шествие является с ним к мосту;
за десять грошей каждый мог взглянуть на него и к тому же получить отпущение
тридцати трех грехов — жизнь тогда была легче, чем нынче, грехи отпускались
почти задаром, и все, кроме нищих, могли позволить себе грешить. Хорошее было
время, но оно миновало, и, как говорят, навсегда.
Так вот, дьявол вставил слово «христианин» в договор, и
тогда настоятель заявил, что мост ему не к спеху, но вскоре он назначит срок —
может быть, через неделю. А в монастыре в то время один старый монах лежал на
смертном одре, и настоятель приказал не спускать со старика глаз и тотчас
доложить, когда тот приготовится отойти в мир иной. Ближе к полуночи 9 декабря
настоятелю доложили, что старик кончается; настоятель призвал к себе дьявола, и
строительство моста началось. Всю ночь настоятель и братия не смыкали глаз —
молились, чтоб господь дал силы умирающему подняться и пройти по мосту на
рассвете — не более не менее. Молитва была услышана и вызвала такое волнение в
раю, что вся святая рать поднялась до рассвета и устремилась к мосту, — сонмы
и сонмы ангелов заволокли все небо; а умирающий монах, едва волоча ноги,
напрягая последние силы, перешел мост и упал бездыханный перед дьяволом, уже
потянувшимся за своей добычей; но только душа монаха отлетела, ангелы
скользнули вниз, подхватили ее и унесли в рай, осыпая дьявола насмешками, а ему
осталось лишь бренное тело. Дьявол очень обозлился и обвинил настоятеля в
обмане.
— Это не христианин! — бесновался он.
— Нет христианин, мертвый христианин, — уверял его
настоятель.
Потом настоятель и монахи устроили целое шутовское
представление, одна церемония сменяла другую. Они притворялись, будто хотят
умиротворить дьявола, склонить его к примирению, а на деле насмехались над ним,
распаляли его злобу пуще прежнего. Наконец, дьявол призвал самые страшные проклятия
на головы монахов, а они продолжали смеяться над ним. Тогда он вызвал черную
бурю с громом, молниями, шквалистым ветром и улетел под ее прикрытием, но по
пути зацепил острием хвоста замковый камень свода и вырвал его из кладки; так
он и лежит на земле вот уже несколько столетий — зримое доказательство проделки
дьявола. Я видел его тысячу раз. Такие вещи говорят сами за себя убедительней
летописи: ведь в летопись может вкрасться и ложь, если, конечно, ее писал не
священник. А шутовское Умиротворение празднуется с тех пор и поныне 9 декабря в
память о благословенном озарении настоятеля, спасшего христианскую душу от
ненавистного врага человечества.
