Теперь вы можете представить себе мое положение. Подружись я
с ним, меня бы тоже презирали и травили Не все же такие смелые, как Катрина.
Она частенько ловила Мозеса и Эрнеста на месте преступления — один строил
козни, другой приводил его замысел в исполнение — и задавала им хорошую трепку,
а однажды, когда в это дело вмешался Ганс Катценъямер, она колотила грубияна до
тех пор, пока он не повалился на колени и не запросил пощады.
Работал Сорок четвертый, как дьявол, — от зари до зари.
Тот, кто поднимался раньше всех, заставал его за работой при свете фонаря; тот,
кто ложился после всех, видел, что он работает далеко за полночь. Парень
выполнял самую тяжелую черную работу, и если уставал, то не подавал и виду. Он
был полон энергии и, казалось, испытывал особую радость, растрачивая свою
удивительную, неиссякаемую силу.
С момента своего появления Сорок четвертый сильно укрепил
репутацию нашего астролога и мага. Какую бы шутку ни отколол новичок, слава
доставалась астрологу. Сначала он проявлял осторожность и, когда ему
приписывали разные чудеса, предпочитал отмалчиваться, но в самом молчании было
скорее признание своей причастности, нежели ее отрицание. Вскоре Валтасар
Хофман освоился с новым положением, отказался от прежней политики и принимал
славу мага как должное. Как-то раз Сорок четвертый, к великому ужасу
присутствующих, отвязал пса и спустил его с цепи со словами:
— Веди себя как следует, Феликс, никого не обижай!
— Не бойтесь, это мой маленький каприз, — произнес
маг с милой улыбкой, — мой дух управляет псом, он никого не тронет.
Потрясенные домочадцы взирали на мага с обожанием и
восхищением. Они целовали край полы его плаща и осыпали неслыханными похвалами.
— Поди поблагодари своего повелителя за великую честь,
оказанную тебе, — приказал Сорок четвертый псу.
И тут произошло нечто невообразимое. Тупой, злобный пес, не
обученный ни языку, ни правилам хорошего тона, ни религии, ни другому полезному
предмету, не способный даже понять столь высокопарный слог, подошел к астрологу,
поднялся на задние лапы, поджал передние и, благоговейно опустив голову,
протявкал «Яп-яп, яп-яп, яп-яп!» со смиренным видом христианина, творящего
молитву.
Когда пес опустился на все четыре лапы, юноша приказал:
— А теперь приветствуй повелителя и удаляйся, как с
королевского приема.
Пес церемонно поклонился и, пятясь, отошел в свой угол.
Проделал он это, конечно, не очень грациозно, но весьма недурно для пса,
совершенно неопытного в таких делах, понятия не имевшего о королях, ничего не
смыслившего в придворном этикете.
Вы спросите, лишились ли домочадцы дара речи? Можете не
сомневаться. Все повалились на колени перед магом — фрау Штейн, за ней
остальные. Я видел это собственными глазами. Меня потрясло такое жалкое
идолопоклонство и лицемерие, такое раболепие, но я тоже опустился на колени,
чтоб не вызвать нарекания
Жизнь в замке становилась все интереснее. Через каждые
два-три дня происходило что-нибудь удивительное; Сорок четвертый творил чудеса,
и слава астролога росла не по дням, а по часам. Кто в душе не мечтает, чтоб ему
завидовали? Пожалуй, каждый: человек счастлив, когда ему завидуют Валтасар
Хофман был счастлив: никто не знал большей зависти ближних, маг был на седьмом
небе от счастья.
Теперь я страстно хотел подружиться с Сорок четвертым. По
правде говоря, ему тоже завидовали. Несмотря на унижения, оскорбления и травлю —
завидовали. Ведь он был инструментом в руках могущественного, вселявшего во
всех ужас мага, и кто бы взялся отрицать, что творить задуманные им чудеса под
взглядами благоговейно затаивших дыхание людей — славное и завидное дело.
Признаюсь, я был одним из этих завистников. И любой настоящий мальчишка на моем
месте вел бы себя точно так же. Я очень хотел быть у всех на виду — чтоб мне
дивились, чтоб обо мне говорили. Эрнест и Барти испытывали, конечно, те же
чувства, но, как и я, скрывали свою зависть. Я старался попасться магу на глаза
в надежде, что он и меня заставит творить чудеса, но мне не удалось привлечь
его внимание. Он просто не замечал меня, когда замышлял новые чудеса. Наконец я
придумал план, вполне осуществимый, как мне казалось. Я решил повидать Сорок
четвертого наедине и открыть ему свою тайну — кто знает, вдруг он поможет, и
мое желание исполнится? Когда вся братия легла спать, я проскользнул в его
комнату и замер в ожидании хозяина. Сорок четвертый явился около двух ночи;
увидев меня, он быстро поставил фонарь на стол, взял меня за руки, и такая
радость озарила его лицо, что мне не пришлось ничего объяснять.
Глава VI
Сорок четвертый закрыл дверь, мы сели, и он начал разговор.
Сказал, что рад моему приходу — это очень мило и великодушно с моей
стороны, — что надеется найти во мне друга: он одинок и очень хочет с
кем-нибудь сблизиться. Я смутился, мне стало стыдно, я почувствовал себя жалким
и подлым обманщиком и почти собрался с духом открыть ему истинную цель своего
прихода, низменную и эгоистичную. Но Сорок четвертый улыбнулся доброй
располагающей улыбкой, похлопал меня по колену и произнес:
— Не беспокойся.
Что он имел в виду, я не понял, но его замечание меня
озадачило; мне хотелось поддержать разговор, чтобы не выдать своего
замешательства, но, как на зло, ничто, кроме погоды, не шло на ум, и я молчал.
— Она тебя волнует? — спросил Сорок четвертый.
— Кто — она?
— Погода.
И снова я был озадачен, вернее — потрясен. «Это
сверхъестественно, — думал я, — это страшно, я его боюсь».
— И напрасно, — весело молвил Сорок
четвертый, — не надо меня бояться.
Я поднялся, охваченный дрожью, и едва пролепетал:
— Я… мне что-то неможется, извини, я лучше пойду.
