No44, Таинственный незнакомец
Глава I
Это случилось зимой 1490 года. Австрия, обособившись от
всего мира, пребывала в сонном оцепенении. В Австрии еще длилось средневековье
и грозило продлиться на века. А кое-кто полагал, что нас и от средневековья
отделяют целые столетия и, судя по умственному и духовному развитию людей, в
Австрии еще не истек Век Веры. Говорилось это в честь, а не в укоризну и
принималось соответственно, наполняя наши сердца гордостью Я был еще ребенком,
но прекрасно помню эти разговоры, как и то, что они доставляли мне удовольствие
Да, Австрия, обособившись от всего мира, пребывала в сонном
оцепенении, а нашу деревню Эзельдорф [ Ослиная деревня (нем.) ] сон
сковал сильнее всех, потому что она находилась в центре Австрии. Деревня мирно
спала в холмистой лесной глуши, новости из окружающего мира сюда почти не
доходили, ничто не нарушало ее сна и бесконечного довольства собой. Деревня
стояла на берегу спокойной реки, чью зеркальную гладь расписали отражения облаков
и тени скользивших по воде барж, груженных камнем; позади лес поднимался
уступами к подножию высокой отвесной горы; с вершины горы на деревню хмуро
косился огромный замок Розенфельд, его башни и длинные крепостные стены обвивал
виноград. За рекой, милях в пяти от деревни, беспорядочно громоздились холмы,
поросшие лесом, рассеченные узкими извилистыми ущельями, куда никогда не
заглядывало солнце; справа к реке обрывался утес, и между ним и холмами, о
которых я уже упоминал, раскинулась обширная равнина, а на ней — то здесь, то
там — пестрели крестьянские домишки среди фруктовых садов и раскидистых
деревьев.
Вся земля на много миль окрест принадлежала роду князя
Розенфельда, чьи слуги содержали замок в идеальном жилом состоянии, однако сам
князь и его семья бывали здесь не чаще, чем раз в пять лет. Когда же они
наконец являлись, казалось, сам господь бог сошел на землю, а вместе с ним —
блеск и великолепие царствия небесного. Их отъезду сопутствовала мертвая
тишина, будто все погружалось в глубокий сон после неистового веселья.
Эзельдорф был раем для нас, мальчишек. Ученьем нас особенно
не морочили. Внушали, что надо быть добрым католиком, чтить деву Марию, церковь
и святых мучеников превыше всего, благоговеть перед монархом, говорить о нем,
понизив голос, со священным трепетом, обнажать голову перед его портретом,
почитать благодетелем, дающим хлеб наш насущный и все земные блага, и
сознавать, что мы посланы в этот мир с одной-единственной целью — работать на
него, проливать за него кровь, отдать за него жизнь, если потребуется. Тот, кто
затвердил эти истины, мог не утруждать себя более: по сути дела, ученье было
под запретом. Священники проповедовали, что знание пагубно для простых людей,
ибо при многой мудрости возникает недовольство участью, уготованной богом, а
бог не терпит, когда люди ропщут на его, божье, предопределение. Эту истину
священникам открыл сам епископ.
Именно недовольство едва не погубило Гретель Маркс, вдову
молочника; она возила молоко в город на базар и сама правила тележкой,
запряженной двумя лошадьми. В Эзельдорфе поселилась женщина-гуситка по имени
Адлер; она тайком обошла всю деревню и заманила несколько глупых неискушенных
людей к себе в дом — послушать как-нибудь вечерком «Подлинное послание господа»,
как она выразилась. Адлер была коварная женщина: выискала тех немногих, кто
умел читать, и улестила их, нахваливая их ум, уверяя, что только таким, как
они, впору понять ее учение. Так она мало-помалу собрала у себя десять человек
и еженощно отравляла их своей ересью. Дала каждому домой переписанные гуситские
проповеди и убедила, что читать их вовсе не грешно.
Как— то раз отец Адольф шел мимо дома вдовы и увидел, что
она, сидя в тени каштана, росшего перед окнами, читает греховную писанину. Отец
Адольф служил господу шумно, усердно и рьяно, всегда старался выставить себя в
лучшем свете, надеясь дослужиться до-епископа; он вел слежку за всем приходом,
глаз не спускал не только со своей паствы, но и с чужой; он был беспутный,
злобный, нечестивый, а в остальном хороший человек -так все вокруг считали.
Имелся у него особый дар — он был мастер поговорить; язык у него был острый,
язвительный и, пожалуй, немного грубый — впрочем, так считали только недруги:
его шутки были, право же, не грубей, чем у других. Отец Адольф состоял в
общинном совете и всех там прибрал к рукам; хитрыми уловками он всегда
добивался своего, это, конечно, злило остальных; досадуя, они за спиной
награждали его обидными прозвищами «племенной бык», «услада ада» и прочими, но
так уж повелось: лезть в политику — все равно что, заголившись, соваться в
осиное гнездо.
Отец Адольф нетвердой походкой шел по дороге; он был изрядно
пьян, а потому очень весел и ревел рокочущим басом песню «Восславим деву и вино»;
вдруг на глаза ему попалась вдова, читающая книгу Он, пошатываясь, остановился
перед ней, вперил в нее рыбьи глазки и, искривив гримасой толстое багровое
лицо, спросил:
— Что у вас там за книга, фрау Маркс? Что вы читаете?
Вдова показала ему книгу. Отец Адольф наклонил голову,
глянул и тут же вышиб книгу у нее из рук.
— Сожги эту ересь, дура, сожги! — в бешенстве
крикнул он. — Разве ты не знаешь, что ее читать — грех? Хочешь загубить
свою душу? Где ты взяла эту писанину?
Вдова все рассказала.
— Дьявол, так я и знал, — пробурчал
священник. — Я займусь этой женщиной. Я такое устрою — земля будет гореть
у нее под ногами. Ты ходишь на ее сборища, верно я говорю? Чему она тебя учит —
почитать пресвятую деву?
— Нет, только господа.
— Так я и думал. Ты уже на пути в ад. Пресвятая дева
покарает тебя — попомни мои слова.
Фрау Маркс слегка задрожала от страха и пыталась испросить
прощения за свой проступок, но отец Адольф грубо оборвал ее и продолжал
бушевать, расписывая, какие кары ниспошлет пресвятая дева на голову грешницы,
пока с ней едва не приключился обморок. Фрау Маркс упала на колени и заклинала
священника научить ее, как умилостивить пресвятую деву. Он наложил на нее
суровую епитимью, еще раз отчитал, а потом снова затянул песню с того места,
где он прервал ее, и побрел дальше, шатаясь и выписывая ногами кренделя.
