- А мне нравится этот северянин, - заметил он наконец. - Он умеет ненавидеть.
Видно по лицу и по глазам, что он полон горечи. Люблю человека, у которого есть
желчь в печени.
- О нет! - вздохнул Аллейн. - Не лучше ли, если бы у него было в сердце хоть
немного любви?
- Я этого не отрицаю. Клянусь, никто не скажет, что я был предателем крылатого
божества. Пусть человек любит прекрасный пол. Ей-богу, на то женщины и созданы чтобы
их любили, от косы до шнурка на башмаке. И я очень рад, что добрые монахи воспитали
тебя так мудро и хорошо.
- Да нет, я имел в виду не мирскую любовь, а пусть бы его сердце смягчилось по
отношению к тем, кто обидел его.
Лучник покачал головой.
- Человек должен любить людей своего племени, - пояснил он, - но не годится англичанину
любить скотта или француза. Ma foi! Если бы ты видел толпу нитсдэлских всадников
на их галловейских клячах, ты бы не говорил о любви к ним. Я бы охотнее заключил
в свои объятия самого Вельзевула. Боюсь, mon garcon, что тебя плохо воспитывали
в Болье, ведь уж епископ-то, наверное, знает лучше, чем аббат, что хорошо и что
дурно, а я сам, своими собственными глазами видел, как епископ Линкольнский зарубил
шотландского всадника боевым топором, а это, согласись, был довольно странный способ
выказать ему свою любовь.
Аллейн не знал, что ответить на столь решительное суждение о действиях высокопоставленного
представителя церкви.
- Значит, вы воевали против скоттов? - спросил он.
- А как же! Я впервые пустил стрелу в сражении, когда мне было на два года меньше,
чем тебе, у Невиллс Кросса, под командованием лорда Мобрея. А позднее - под началом
коменданта Беруика Джона Коплэнда, того самого, о котором говорил наш друг; именно
он потребовал выкуп за короля скоттов. Ma foi! Солдатская работа - дело грубое,
но хорошая школа для того, кто захотел бы стать отважным и приобрести военную мудрость.
- Я слышал, что скотты - опытные воины, - заметил Хордл Джон.
- Топором и копьем они владеют превосходно, лучших я не знаю, - ответил лучник.
- И они с мешком муки и рашпером на перевязи меча могут совершать такие переходы,
что за ними не угонишься. На пограничных землях убирать урожай приходится с серпом
в одной руке и топором в другой, и урожай бывает беден, а говядины мало. Но вот
лучники они никудышные, они даже из арбалета не умеют целиться, не то что из боевого
лука; потом они по большей части бедняки, даже из дворян лишь очень немногие могут
купить себе такую вот добрую кольчугу, как я ношу, и им трудно противостоять нашим
рыцарям, у которых на плечах и груди стоимость пяти шотландских ферм. Все они вооружены
одинаково, и это самые достойные и отважные люди во всем христианском мире.
- А французы? - осведомился Аллейн; для него легкая болтовня лучника была полна
той привлекательности, какую слова человека деятельного имеют для отшельника.
- Французы - тоже стоящий народ. У нас были во Франции большие удачи, и привело
это к хвастовству, да похвальбе, да пустым разговорам у лагерных костров; но я всегда
замечал, что чем больше люди знают, тем меньше говорят. Я видел, как французы сражались
и в открытом поле, и при взятии и защите городов и замков, в ночных вылазках, засадах,
подкопах и рыцарских боях на копьях. Их рыцари и оруженосцы, скажу тебе, парень,
во всех отношениях не хуже наших, и я мог бы назвать многих из свиты Дюгесклена,
которые в сражении копьями не уступили бы лучшим воинам английской армии. С другой
стороны, их простой народ так придавлен налогами на соль и всевозможными чертовыми
пошлинами, что еле дышит. Только болван может воображать, будто если в мирное время
приучить человека быть трусом, так тот на войне станет вести себя, как лев. Стриги
их, точно овец, они овцами и останутся. Если бы дворяне не взяли верх над бедняками,
весьма возможно, что мы не взяли бы верх над дворянами.
- Но что же там за народ, почему он позволил богатым так оседлать себя? - заметил
Большой Джон. - Хоть я и сам всего лишь бедный английский простолюдин, а все же
кое-что знаю насчет всяких там хартий, обычаев, свобод, прав и привилегий... Если
они нарушаются, все понимают, что настала пора покупать наконечники для стрел.
- Ну да, но законники во Франции не менее сильны, чем военные. Клянусь эфесом!
Человеку там больше приходится бояться чернильницы первых, чем оружия вторых. В
их сундуках всегда найдется какой-нибудь пергамент, доказывающий, будто богач обязан
стать еще богаче, а бедняк - беднее. В Англии это бы не прошло, но по ту сторону
пролива люди смирные.
- А скажите, добрый сэр, какие еще народы вы видели во время своих путешествий?
- спросил Аллейн Эдриксон.
Его молодой ум жаждал ясных жизненных фактов после столь долгого изучения умозрительной
философии и мистики, которому он должен был предаваться в монастыре.
- Я видел нидерландца, и ничего плохого как о солдате о нем сказать не могу.
Он медлителен и тяжел на подъем, и его не заставишь ринуться в бой ради ресниц какой-нибудь
красотки или звона струны, как это бывает у более пылких южан. Но ma foi! Коснись
его мотков шерсти или посмейся над его бархатом из Брюгге, и все эти толстые бюргеры
зажужжат и зароятся, как пчелы вокруг летка, готовые наброситься на тебя, словно
это главное дело их жизни. Матерь божья! Они показали французам при Куртре, да и
в других местах, что столь же искусно умеют владеть сталью, как и сваривать ее.
- А испанцы?
- Они тоже отважные солдаты, тем более что им в течение нескольких веков приходилось
ожесточенно обороняться против проклятых последователей черного пса Махмуда, которые
все время напирали на них с юга, и все еще, насколько я знаю, удерживают большую
часть страны в своих руках. Я имел с ними дело на море, когда они приплыли в Уинчелси,
и добрая королева со своими придворными дамами сидела на скалах и смотрела вниз,
на нас, точно это была игра или турнир. Но, клянусь эфесом, зрелище было достойное,
ибо все, что в Англии есть лучшего, оказалось в тот день на воде. Мы отплыли в челнах,
а вернулись на больших галерах - это были четыре корабля из пятидесяти крупных испанских
судов, а больше двух десятков бежали от креста святого Георгия еще до захода солнца.
Но теперь, юноша, я ответил на твои вопросы, и мне кажется - пора тебе отвечать
мне. Пусть между нами все будет ясно и понятно. Я человек, который бьет прямо в
цель. Ты видел в гостинице, какие вещи у меня были с собой. Выбирай любую, кроме
шкатулки с розовым сахаром для леди Лоринг, - и ты получишь эту вещь, если отправишься
со мной во Францию.
- Нет, - сказал Аллейн. - Я бы охотно отправился с вами во Францию и куда бы
вы ни захотели, хотя бы чтобы послушать ваши рассказы, да и потому, что вы оба -
мои единственные друзья вне монастырских стен; но это, право же, невозможно, у меня
есть долг по отношению к моему брату, ведь отец и мать у меня умерли, и он старший.
Кроме того, когда вы зовете меня с собой во Францию, вы не представляете, как мало
толку вам будет от меня: ведь ни по воспитанию, ни по своей природе я не гожусь
для ратных дел, а там, как видно, происходят постоянные раздоры.
- Всему виною мой дурацкий язык! - воскликнул лучник. - Будучи сам человеком
неученым, я невольно говорю о клинках и мишенях, ибо такова моя работа. Но заверяю
тебя, что на каждый свиток пергамента в Англии их во Франции приходится двадцать.
А на каждую нашу статую, резной камень, раку с мощами и вообще любой предмет, который
может порадовать взгляд ученого клирика, во Франции их приходятся сотни. При разграблении
Каркассонна я видел целые комнаты, набитые рукописями, но ни один человек из Белого
отряда не мог прочесть их. Опять же я назвал бы Арль, Ним и много других городов,
где стоят огромные арки и крепостные сооружения, воздвигнутые в старину людьми-великанами,
пришедшими с юга. Разве я не вижу, как у тебя загорелись глаза и как тебе хотелось
бы взглянуть на все это? Пойдем же со мной, и, клянусь своими десятью пальцами,
ты увидишь эти чудеса все до единого.
- Конечно, мне бы хотелось взглянуть на них, - отозвался Аллейн, - но я иду из
Болье с определенной целью, и я должен остаться верен своему долгу, как вы верны
своему.
- Подумай и о том, mon ami, - настойчиво продолжал Эйлвард, - что ты можешь сделать
там много добра: ведь в Отряде триста человек, и никогда ни один из них не слышал
слова о милости божьей, а святой Деве хорошо известно, что никогда еще никакая группа
людей в этой милости так не нуждалась. Уж, наверно, один долг стоит другого. Ведь
брат твой обходился без тебя все эти годы и, насколько я понимаю, ни разу не потрудился
дойти до Болье, чтобы повидать тебя, из чего ясно, что не очень-то он в тебе нуждается.
- Да и потом, - подхватил Джон, минстедский сокман стал притчей во языцех по
всему лесному краю, от Брэмшоу-Хилл до Холмслей-Уока. Он пьяница, отчаянный буян
и сквалыга, каких мало.
- Тем более я должен постараться исправить его, - сказал Аллейн. - Не нужно,
друзья, этих уговоров, что до меня, то поверьте, мне очень хочется во Францию, и
для меня было бы радостью отправиться с вами. Но, право же, право, я не могу, и
я здесь прощусь с вами, ибо та квадратная башня над деревьями справа, наверное,
и есть Минстедская церковь, и я пойду вон по той тропинке через лес.
- Ну что ж, да хранит тебя господь, мой мальчик! - воскликнул лучник, прижимая
Аллейна к своему сердцу. - Я скор и в любви и в ненависти. И, видит бог разлуки
терпеть не могу.
- А разве нам не следовало бы все-таки подождать здесь, - предложил Джон, - и
посмотреть, как еще тебя примет твой братец? Может быть, он будет так же не рад
твоему приходу, как крестьянка, когда является поставщик королевского двора и реквизирует
ее добро?
- Нет, нет, - запротестовал Аллейн, - не ждите меня, если я туда пошел, я там
останусь.
- Все-таки не худо будет тебе знать, куда мы направляемся, - сказал лучник. -
Мы сейчас будем идти лесами все на юг, пока не выйдем на дорогу в Крайстчерч, потом
двинемся по ней, а к ночи, надеюсь, доберемся до замка сэра Уильяма Монтекьюта,
герцога Солсберийского, где коннетаблем сэр Найджел Лоринг. Там мы и пристанем,
и в ближайшие месяц-два, пока мы будем готовиться к обратному путешествию во Францию,
ты, наверное, сможешь нас там найти.
Аллейну было в самом деле очень тяжело расставаться с этими двумя новыми, но
душевными друзьями, и столь сильным оказалось столкновение между чувством долга
и влечением сердца, что он не осмеливался поднять глаза, ибо опасался изменить своему
решению. Лишь когда он ушел далеко вперед и его окружали уже только стволы деревьев,
он оглянулся и все-таки увидел сквозь листву своих друзей вдали на дороге. Лучник
стоял, скрестив руки, его лук торчал из-за плеча, солнце ярко горело на его шлеме
и на кольцах его кольчуги. Рядом с ним высился завербованный им Джон, все еще в
домотканой, не по росту одежде сукновала из Лимингтона, длинные руки и ноги словно
вылезали из этого убогого платья. Аллейн еще смотрел на них, когда они круто повернули
и зашагали рядом по дороге.
Глава IX
О ТОМ, ЧТО В МИНСТЕДСКОМ ЛЕСУ
ИНОГДА СЛУЧАЮТСЯ СТРАННЫЕ ВЕЩИ
Тропа, по которой предстояло идти молодому клирику, тянулась через великолепный
строевой лес, где гигантские стволы дубов и буков образовали во всех направлениях
как бы длинные коридоры, а их ветви изгибались, словно своды величественного собора,
возведенного самой природой. На земле лежал ковер зеленейшего и мягчайшего мха,
усыпанного опавшими листьями, бодро пружинившего под ногами путника. Тропинкой этой,
как видно, пользовались так редко, что она местами совсем исчезала в траве, и ее
рыжеватая бороздка снова появлялась между стволами уже где-то далеко впереди. Здесь,
в глубинах лесного края, было очень тихо. Безмолвие нарушалось лишь легким шелестом
веток и далеким воркованием диких голубей, и только раз Аллейн услышал где-то в
стороне веселый охотничий рог и резкий лай собак.
Не без волнения смотрел он на окружавшую его красоту, ибо, несмотря на уединенную
жизнь в монастыре, он знал достаточно о былом могуществе его рода, знал и то, что
когда-то власть его предков, бесспорно, распространялась на все эти земли. Его отец
был чистокровным саксом и возводил свою родословную к Годфри Мэлфу, владевшему поместьями
Бистерн и Минстед в те времена, когда норманны впервые ступили окованной железом
ногой на английскую землю. Однако часть владений их семьи была отторгнута: в этом
округе насадили леса, и он стал собственностью короля, другие земли были конфискованы
за предполагаемое участие Мэлфа в неудавшемся мятеже саксов. И судьба предка стала
прототипом для судьбы потомков. В течение трех веков их владения все сокращались,
иногда в результате вторжения феодалов или самого короля, иногда вследствие пожертвований
в пользу церкви, вроде того дара, с помощью которого отец открыл врата аббатства
Болье для своего младшего сына. Так семья эта постепенно утратила свое значение,
но у них все еще оставался старинный помещичий дом, несколько ферм и рощица, где
можно было пасти сотню свиней - "sylva de centum porcis"*, - как писалось в старинных
семейных бумагах. А главное, старший брат все еще мог держаться гордо, потому что
оставался свободным владельцем земель, не подчиняющимся никакому феодальному властителю
и ответственным только перед королем. Зная все это, Аллейн испытал легкую гордость
довольно земного характера, впервые окидывая взглядом ту землю, с которой сроднилось
столько его предков. И зашагал быстрее, весело крутя палку и озираясь на каждом
повороте, в ожидании, что вот-вот появятся следы былого гнезда саксов. Но вдруг
остановился, так как из-за дерева выскочил с диким видом какой-то человек, вооруженный
дубинкой, и преградил ему дорогу. Это был свирепый силач-крепостной в шапке и куртке
из недубленой овечьей шкуры и широких кожаных штанах до пят.
______________
* Лес на сто свиней (лат.).
- Стой! - заорал он, замахиваясь тяжелой дубиной, чтобы подкрепить свое приказание.
- Кто ты, и как ты смеешь так свободно разгуливать по этому лесу? Куда ты идешь
и по какому делу?
- А ради чего мне отвечать на твои вопросы, приятель? - ответил Аллейн, насторожившись.
- Ради того, что твой язык может спасти твою башку, но где же это я видел твое
лицо?
- Всего только накануне вечером мы встретились в гостинице "Пестрый кобчик",
- отозвался клирик, вспомнив крепостного, который был так откровенен во вред себе.
- Клянусь пресвятой Девой, так и есть! Ты тот самый мальчишка-клирик, и ты еще
сидел молчком в уголке, а потом стыдил музыканта. Что у тебя в суме?
