- Ничего ценного...
- Откуда я знаю, что ты не врешь, клирик? Покажи-ка.
- Не покажу.
- Дурак! Да я могу разобрать тебя на косточки, как цыпленка! Забыл, что мы тут
одни и до людей далеко? Хоть ты и клирик, разве это тебе поможет? Или ты хочешь
лишиться не только сумы, но и жизни?
- Я ни с чем не расстанусь без борьбы.
- Борьбы, говоришь? Между петухом со шпорами и цыплаком, только что вылупившимся
из яичка! Твою воинственность живо из тебя выбьют.
- Если бы ты попросил во имя милосердия, я бы сам дал тебе, что смог! - воскликнул
Аллейн. - Но так - ни одного фартинга ты не получишь по моей доброй воле, а когда
я увижусь с братом - он сокман Минстеда, - он сразу поднимет шум, слух о тебе пойдет
из деревни в деревню, из округа в округ, и тебя, наконец, схватят как обыкновенного
разбойника, потому что ты бич этих мест.
Изгой опустил дубинку.
- Брат сокмана? - проговорил он, задыхаясь. - Клянусь ключами святого Петра,
да пусть бы лучше рука моя отсохла и язык отнялся, чем я бы ударил или изругал тебя.
Если ты брат сокмана, тогда все будет в порядке, ручаюсь, хоть у тебя и поповский
вид.
- Я брат ему, - повторил Аллейн. - Но если бы я не был им, разве это причина,
чтобы убить меня на королевской земле?
- А я за короля и всех знатных господ яблочного зернышка не дам, - пылко крикнул
крепостной, - столько зла я видел от них, и злом я отплачу им! Я верный друг своих
друзей и, клянусь пресвятой Девой, жестокий враг тому, кто мне враг.
- Поэтому ты самый жестокий враг самому себе, - сказал Аллейн. - Прошу тебя,
ведь ты, видимо, знаешь моего брата, так укажи мне самую короткую тропинку к его
дому.
Крепостной только что хотел ответить, когда в лесу за их спиной пропел охотничий
рожок, и Аллейн на мгновение увидел темный бок и белую грудь царственного оленя,
промелькнувшего между дальними стволами деревьев. Через минуту из чащи выскочила
стая косматых шотландских борзых - с десяток или полтора. Собаки бежали по свежему
следу, опустив носы к земле и задрав хвосты. Когда они поравнялись с Аллейном, лес
вдруг ожил и наполнился громкими звуками: топотом копыт, треском кустарника и короткими,
резкими окриками охотников. Вплотную к стае собак скакали начальник охоты и псари,
они гикали, торопя более вялых собак и подбадривая вожаков на том резком, полуфранцузском
жаргоне, на котором говорили охотники и лесники. Аллейн все еще в удивлении глядел
на них, слушая их громкие возгласы: "Ищи, Баярд", "Ищи, Померс", "Ищи, Лебри", -
которыми они подгоняли своих любимых псов; но тут группа верховых, с треском ломая
кусты, выскочила прямо к тому месту, где стояли он и крепостной.
Впереди ехал всадник лет пятидесяти - шестидесяти, загорелый, со следами многих
боев и бурь. У него был высокий лоб мыслителя, а ясные глаза блестели из-под свирепо
нависших бровей. Борода, в которой было уже много седых прядей, упрямо торчала вперед,
выдавая страстность натуры, а удлиненное, с тонкими чертами лицо и твердо очерченный
рот свидетельствовали о том, что среди троих это главный. Он держался прямо, по-солдатски,
а в посадке была та небрежная грация, которая присуща людям, проводящим жизнь в
седле. Будь он даже в обычном платье, его властное лицо и горящий взор выдали бы
в нем человека, рожденного, чтобы править. А сейчас каждый, глядя на его шелковый
камзол, усыпанный золотыми лилиями, на бархатный плащ, подбитый королевским горностаем,
и на серебряных львов, украшавших сбрую его коня, безошибочно узнал бы в нем благородного
Эдуарда, наиболее воинственного и могущественного в длинном ряду монархов-воинов,
правивших англо-нормандским народом.
При виде короля Аллейн снял шапку и склонил голову, а крепостной сложил руки
на своей дубинке, глядя отнюдь не с приязнью на группу дворян и свитских рыцарей,
ехавших позади государя.
- На! - воскликнул Эдуард, натянув поводья своего мощного вороного - Le cerf
est passe? Non? Ici, Brocas; tu paries anglais*.
______________
* Олень прошел? Нет? Сюда, Брокас - ты говоришь по-английски (франц.).
- Где олень, балбесы? - спросил человек с грубым смуглым лицом, ехавший возле
короля. - Если вы его спугнули и он побежал обратно, вы поплатитесь ушами.
- Он прошел вон у той разбитой березы, - ответил Аллейн, указывая рукой, - собаки
бежали за ним по пятам.
- Ну, хорошо, - воскликнул Эдуард, снова по-французски; ибо, хотя и понимал по-английски,
но так и не научился выражаться на столь варварском и корявом языке. - Даю слово,
сэры, - продолжал он, повернувшись в седле и обращаясь к своей свите, - или я не
знаю лесной охоты, или это был самец в шесть тинов и самый лучший из всех, каких
мы сегодня подняли. Золотое изображение Губерта тому, кто первый возвестит о смерти
оленя!
Он тряхнул поводьями и с громом ускакал, а рыцари в надежде выиграть королевский
приз, припав к шеям своих коней, помчались вперед таким галопом, какого только могли
добиться хлыстом и шпорой. Они ускакали по длинной зеленой просеке; мелькнули лошади,
гнедые вороные и серые, всадники, одетые в бархат всевозможных оттенков, в меха
и шелк, медные отблески на охотничьих рогах, вспышки ножей и копий... Задержался
только один чернобровый барон Брокас; заставив коня сделать скачок, он очутился
на расстоянии вытянутой руки от крепостного и вдруг стегнул его хлыстом по лицу.
- Шапку долой, пес, шапку долой, - прошипел он, когда монарх удостаивает взглядом
такое ничтожество, как ты!
Затем пришпорил коня, ринулся в кусты и был таков, только сверкнули подковы да
взлетели опавшие листья.
Крепостной принял жестокий удар молча, не отшатнулся, словно для него удар хлыста
- право первородства и неизбежное наследие. Все же его взор загорелся и он яростно
погрозил костистой рукой вслед удалявшемуся всаднику.
- Подлая гасконская собака, - пробормотал он, - будь проклят день, когда ты и
твоя шайка ступили на землю свободной Англии! Я знаю твою конуру в Рошкуре. Настанет
ночь, когда я сделаю над тобой и твоим семейством то, что ты и все твое сословие
сотворили со мной и моими близкими. Пусть господь поразит меня, если я не уничтожу
тебя, французский разбойник, твою жену и детей и все, что есть под крышей твоего
замка!
- Остановись! - воскликнул Аллейн. - Не произноси имени господа твоего вместе
с греховными угрозами. И все-таки это был удар труса, от него может закипеть кровь
и развязаться язык у самого миролюбивого человека. Я поищу какие-нибудь лекарственные
травы и приложу к твоему рубцу, чтобы уничтожить боль.
Нет, есть только одно средство уничтожить ее, и будущее, может быть, его пошлет
мне. Но послушай клирик, если ты хочешь повидать брата, тебе надо спешить: сегодня
там сборище, и его дружки будут ждать его до того, как тени передвинутся с запада
на восток. Прошу тебя, не задерживай его, ведь если все эти здоровенные молодцы
окажутся на месте без главаря будет очень худо. Я бы отправился с тобой, но, говоря
по правде я уж тут расположился и не хотел бы двигаться с места. Вон та тропинка
между дубом и колючками выведет тебя из леса на его поле.
Аллейн поспешно зашагал в направлении, указанном этим буйным и непокорным человеком,
который остался в лесу на том же месте, где они встретились. Ему стало особенно
тяжело не только от этой встречи, не только потому, что всякое проявление злобы
и ненависти было невыносимо для его мягкой натуры, но и потому, что разговор о брате
вызвал в нем тревогу; брат как будто являлся главарем какой-то шайки разбойников
или вожаком какой-то партии, враждебной государству. Из всего, что он наблюдал до
сих пор в мире, больше всего удивляла его и казалась наиболее странной именно та
ненависть, которую, по-видимому, испытывал один класс к другому. Все речи работников,
лесников и крепостного, которые он слышал в гостинице, были речами мятежников, а
теперь назвали имя его брата, словно он был центром общего недовольства. Ведь и
в самом деле, простой народ по всей стране уже устал от изысканных игр, которым
рыцари предавались так долго за его счет. Пока рыцари и бароны являлись силой, охранявшей
королевство, их еще можно было терпеть, но сейчас, когда всем людям стало известно,
что великие битвы во Франции выиграны английскими йоменами и валлийскими копейщиками,
военная слава - единственная, к которой когда-либо стремились всадники в стальных
доспехах, как будто покинула их класс. Состязания и турниры в былые времена производили
немалое впечатление на простой народ, но теперь победитель в тяжелых доспехах и
пернатом шлеме уже не вызывал ни страха, ни почтения у людей, чьи отцы и братья
стреляли при Креси или Пуатье и видели, что самое горделивое рыцарство во всем мире
не способно противостоять оружию дисциплинированных крестьян. Мощь перешла в другие
руки. Покровитель превратился в покровительствуемого, и вся феодальная система,
пошатываясь, брела к гибели. Поэтому гневный ропот низших классов и постоянное недовольство,
выливавшееся в местные беспорядки и нарушения законов, через несколько лет достигли
своего предела в великом восстании Тайлера. То, что поразило Аллейна в Хампшире,
открылось бы путнику в любом английском графстве, от Ла-Манша до границ Шотландии.
Аллейн шел по тропинке, и с каждым шагом, приближавшим его к родному дому, которого
он никогда не видел, его дурные предчувствия росли; вдруг деревья начали редеть,
лес сменился широкой зеленой луговиной, где в солнечных лучах лежало пять коров
и свободно бродили стада черных свиней. Луговину пересекала быстрая лесная речка
с бурой водой, через нее был переброшен грубо сколоченный мост, а на том берегу
лежало другое поле покато спускавшееся к длинному, стоявшему в низине деревянному
дому, покрытому соломой, и с пустыми оконницами. Аллейн глядел на дом; юноша раскраснелся,
глаза его заблестели перед ним, несомненно, был отчий дом. Синий виток дыма поднимался
над отверстием в соломенной крыше это был единственный признак жизни, да еще огромный
охотничий пес, который спал на цепи у входа. В золотистом свете осеннего солнца
дом казался таким мирным и тихим, каким Аллейн нередко рисовал его себе в своих
мечтах.
Однако приятные грезы юноши были нарушены чьими-то голосами: два человека вышли
из лесу чуть справа от него и направились через поле в сторону моста. У одного была
белокурая развевающаяся борода и длинные волосы до плеч такого же цвета; его платье
из добротного сукна и уверенные манеры показывали, что это человек с положением,
а темные тона одежды и отсутствие всяких украшений резко отличали его от королевской
свиты с ее мишурным блеском. Рядом с ним шла женщина, высокая, с тонкой и грациозной
фигурой и чистыми спокойными чертами лица. Ее волосы, черные, как вороново крыло,
были собраны на затылке под легкий розовый колпачок, голова гордо сидела на стройной
шее, шаг был длинный и упругий, как у дикого лесного существа, не ведающего усталости.
Она держала перед собой согнутую в локте левую руку, обтянутую алой бархатной перчаткой,
а на кисти сидел маленький коричневый сокол, взъерошенный и испачканный, и женщина
на ходу поглаживала его и ласкала. Когда она вышла на солнечный свет, Аллейн увидел,
что ее легкая одежда с темно-розовыми разрезами была с одной стороны, от плеча до
подола, вся облеплена землей и мхом. Он стоял в тени дуба и смотрел на нее, не отрываясь,
приоткрыв рот, ибо эта женщина казалась ему самым прекрасным и прелестным существом,
какое способна создать фантазия. Такими он представлял себе ангелов и пытался их
изобразить в монастырских служебниках, но здесь перед ним было уже нечто земное
хотя бы этот взъерошенный сокол и запачканное платье, при виде которого он ощущал
такую нервную дрожь и трепет, каких никогда не смогли бы вызывать грезы о сияющих
и незапятнанных духовных существах. Пусть добрую, тихую, терпеливую мать-природу
презирают и поносят, но приходит время - и она прижимает к груди свое самое заблудшее
дитя.
Мужчина и женщина быстро пересекли луговину, направляясь к мосту, он шел впереди,
она - следом за ним, на расстоянии одного-двух шагов. У моста они остановились и
простояли несколько минут, глядя друг на друга, занятые серьезным разговором. Аллейн
и читал и слышал, что бывает любовь и любовники. Эти двое, без сомнения, были ими
- золотобородый мужчина и молодая особа с холодным, гордым лицом. Иначе зачем им
бродить вдвоем по лесу или так взволнованно беседовать у сельского ручья? Однако
по мере того, как он наблюдал за ними, не зная, выйти ли ему из своего укрытия или
найти другую тропинку к дому, он вскоре усомнился в справедливости своих первоначальных
предположений. Мужчина, рослый и плечистый, загораживал вход на мост, он сопровождал
свои слова нетерпеливыми, пылкими жестами, а в его бурном низком голосе иногда звучали
угроза и гнев. Она бесстрашно стояла против него, все еще поглаживая птицу; однако
дважды бросила через плечо быстрый вопрошающий взгляд, словно ища помощи. И молодой
клирик был так взволнован этим немым призывом, что вышел из-за деревьев и пересек
луговину, не зная, как ему быть, и вместе с тем не желая уклоняться, раз кто-то
в нем нуждается. Но те двое были настолько заняты друг другом, что не заметили его
приближения; и лишь когда он уже оказался совсем рядом с ними, мужчина грубо обхватил
женщину за талию и притянул к себе, она же, напрягши свое легкое, упругое тело,
отпрянула и в ярости ударила его, причем сокол в колпачке вскрикнул, поднял взъерошенные
крылья и стал сослепу клевать куда попало, защищая свою госпожу; однако и птица
и девушка едва ли могли бы справиться с нападавшим на них противником, а он, громко
расхохотавшись, одной рукой сжал ее кисть, другой рванул девушку к себе.
- У самой красивой розы самые длинные шипы, - сказал он. - Тихо, малютка, а то
я могу тебе сделать больно. Плати-ка сакскую пошлину на земле саксов, моя гордая
Мод, за всю свою гордыню да жеманство.
- Ах вы грубиян! - прошипела она. - Низкий, невоспитанный мужик. Так вот каковы
ваша заботливость и гостеприимство! Да я лучше выйду за клейменого раба с полей
моего отца. Пустите, говорю... Ах, добрый юноша само небо послало вас. Заставьте
его отпустить меня. Честью вашей матери прошу вас, защитите меня и заставьте этого
обманщика отпустить меня!
- Я буду защищать вас с радостью, - ответил Аллейн. - Как вам не стыдно, сэр,
удерживать эту девицу против ее воли?
Мужчина обратил к нему лицо в его выразительности и ярости было что-то львиное.
Этот человек с золотой гривой спутанных волос, пылающим синим взором и четкими чертами
крупного лица показался Аллейну самым красивым на свете; и все же в выражении его
лица было что-то до того зловещее и беспощадное, что ребенок или животное, наверное,
испугались бы. Он нахмурился, его щеки вспыхнули, в глазах сверкнуло бешенство,
выдававшее натуру буйную и неукротимую.
