______________
* Судья осужден (лат.).
- А я, - громко заявил другой, - защищаю здравый смысл и выдающуюся ученость
высокомудрого Уильяма против слабоумных фантазий грязного шотландца, который завалил
крошечный запас своего ума такой грудой слов, что этот ум исчез в них, словно одна
капля гасконского в бочонке воды. Сам Соломон не мог бы объяснить, что этот мошенник
имеет в виду.
- Конечно, Стефен Хэпгуд, такой мудрости недостаточно! - воскликнул другой. -
Это все равно, как если бы крот стал бунтовать против утренней звезды оттого, что
не видит ее. Но наш спор, друг, идет о природе той тончайшей субстанции, которую
мы называем мыслью. Ибо я вместе с ученым Скоттом утверждаю, что мысль в самом деле
есть нечто подобное пару, или дыму, или многим другим субстанциям, по отношению
к которым наши грубые телесные очи слепы. Видишь ли, то, что производит вещь, само
должно быть вещью, и если человеческая мысль способна создать написанную книгу,
то сама эта мысль должна быть чем-то материальным, подобно книге. Понятно ли, что
я хочу сказать? Выразиться ли мне яснее?
- А я считаю, - крикнул другой, - вместе с моим достопочтенным наставником doctor
preclarus et excellentissimus*, что все вещи суть только мысли; ибо когда исчезнет
мысль, скажи, прошу тебя, куда денутся вещи? Вот вокруг нас деревья, и я вижу их
оттого, что мыслю о том, что вижу их. Но если я, например, в обмороке, или сплю,
или пьян, то моя мысль исчезает, и деревья исчезают тоже. Ну что, попал я в точку?
______________
* Доктором преславным и несравненным (лат.).
Аллейн сидел между ними и жевал хлеб, а они, перегибаясь через его колени, спорили,
раскрасневшись и размахивая руками в пылу доказательств. Никогда не слышал он такого
схоластического жаргона, таких тончайших дистинкций, такой перестрелки большими
и меньшими посылками, силлогизмами и взаимными опровержениями. Вопрос гремел об
ответ, как меч о щит. Древние философы, отцы церкви, современные мыслители, священное
писание, арабы - всем этим каждый стрелял в противника, а дождь продолжал идти,
и листья падубов стали темными и блестящими от сырости. Наконец толстяк, видимо,
умаялся, ибо тихонько принялся за еду, а его оппонент, точно петух-победитель, сидящий
на навозной куче, прокукарекал в последний раз, выпустив целый залп цитат и выводов.
Однако его взгляд вдруг упал на пищу, и он издал вопль негодования.
- Ты вор вдвойне! - заорал он. - Ты слопал мои селедки, а у меня с самого утра
во рту маковой росинки не было.
- Вот это и оказалось моим последним доводом, - пояснил сочувственно его товарищ,
- моим завершающим усилием, или peroratio*, как выражаются ораторы. Ибо если все
мысли суть вещи, то тебе достаточно подумать о паре селедок, а потом вызвать таким
же заклинанием кувшин молока, чтобы их запить.
______________
* Заключение (лат.).
- Честное рассуждение, - воскликнул другой, - и я знаю на него только один ответ.
- Тут он наклонился и громко шлепнул толстяка по розовой щеке. - Нет, не обижайся,
- сказал он, - если вещи - это лишь мысли, то и пощечина - только мысль и в счет
не идет.
Однако последний довод отнюдь не показался убедительным ученику Оккама, он поднял
с земли большую палку и стукнул реалиста по макушке. К счастью, палка оказалась
столь гнилой и трухлявой, что разлетелась в щепки; однако Аллейн предпочел оставить
товарищей вдвоем - пусть решают свои споры как хотят, да и солнце снова засияло.
Идя по размытой дождем дороге, он оглянулся и увидел, что студенты снова размахивают
руками и кричат друг на друга, но вскоре их речи перешли в неясное бормотание, а
затем дорога повернула, и спорившие исчезли из глаз.
Когда он миновал Холмслей-Уок и Вутон-Хит, чаща начала редеть, между полосами
леса показались пшеничные поля и широкие пастбища. То там, то здесь возле дороги
он видел маленькие группы хижин, в дверях стояли работники без шапок, по земле ползали
краснощекие дети. А среди рощ выступали двускатные соломенные крыши - там были дома
землевладельцев, на чьих полях эти люди батрачили, но чаще местоположение этих домов
выдавали столбы черного, густого дыма, свидетельствовавшие о примитивном благосостоянии
хозяев.
Аллейн достиг границы лесного края, и, следовательно, теперь и до Крайстчерча
было уже недалеко. Солнце низко стояло над горизонтом, и его лучи полого лежали
на широко раскинувшихся, ярко зеленеющих полях; они озаряли и белорунных овец и
коров, которые бродили по колено в сочном клевере, отбрасывая длинные тени. И как
же был рад наш путник, увидев высокую башню Крайстчерчского монастыря, рдевшую в
мягком вечернем свете! Он был еще более рад, обнаружив за поворотом своих утренних
товарищей, которые сидели верхом на поваленном дереве. Перед ними на земле было
ровное местечко, и они бросали на него кубики костей и настолько увлеклись этим
занятием, что, когда он подошел, даже не подняли глаз. Оказавшись поблизости, он
с удивлением заметил, что лук Эйлварда висит на спине Джона, меч его - у Джона на
боку, а стальной шлем надет на пенек, торчащий между ними.
- Mort de ma vie!* - заорал лучник, глядя вниз, на кости. - Никогда еще так не
проигрывал! Чуму на эти костяшки! Ни одного счастливого броска с тех пор, как я
уехал из Наварры. Один и три! Вперед, camarade!
______________
* Будь я проклят! (франц.).
- Четыре и три! - крикнул Джон в ответ, считая на своих огромных пальцах. - Это
выходит семь. Эй, лучник, я выиграл твой шлем! А теперь ставь на куртку!
- Mon Dieu! - прорычал тот. - Я, кажется, явлюсь в Крайстчерч в одной сорочке.
- Затем, случайно подняв глаза, изумился: - Hola, боже праведный, да это же наш
cher petit*. Клянусь моими десятью пальцами, рад тебя видеть!
______________
* Дорогой малыш (франц.).
Он вскочил и порывисто обнял Аллейна, а Джон, как сакс, более сдержанный в проявлениях
своих чувств, стоял на обочине, ухмыляясь, тоже довольный и веселый; только что
выигранный шлем сидел задом наперед на его рыжей голове.
- Зря ходил? - продолжал восклицать Эйлвард, радостно поглаживая плечи и руки
Аллейну. - Теперь уж останешься с нами?
- Я больше всего на свете хотел бы этого, - отозвался тот, чувствуя, как слезы
выступают у него на глазах от такой сердечной встречи.
- Хорошо сказано, парень! - воскликнул Большой Джон. - Мы все трое отправимся
на войну, а аббата из Болье пусть черт заберет! Но у тебя ноги и штаны все в грязи.
По-моему, ты лазил в воду, или я ошибаюсь?
- Это правда, лазил, - ответил Аллейн, и затем, когда они пустились в путь, он
поведал им со всеми подробностями обо всем, что с ним приключилось: о крепостном,
о появлении короля, о встрече с братом, о его враждебности и о прекрасной девице.
Лучник и Джон шагали по обе стороны от него, каждый обратив к нему одно ухо, но
не успел он кончить свое повествование, как лучник вдруг круто повернул и гневно
поспешил обратно по дороге, по которой они пришли.
- Куда же вы? - спросил Аллен, припустившись за ним и хватая его за полу куртки.
- Я возвращаюсь в Минстед, парень.
- А зачем? Какой в этом смысл?
- Чтобы всадить горсть стали в твоего сокмана! Как? Тащить к себе девицу против
ее желания, а потом спустить собак на родного брата? Оставь меня, я пойду!
- Нет же, нет! - воскликнул Аллейн, смеясь. - Никакого вреда он девушке не причинил.
Вернитесь, друг...
И так, то подталкивая его, то уговаривая, юноше удалось снова повернуть лучника
лицом к Крайстчерчу. Все же тот шел, насупившись, и, лишь увидев какую-то девицу
возле придорожного колодца, снова заулыбался, и мир сошел в его сердце.
- Ну а вы, - спросил Аллейн, - у вас тоже произошли какие-то перемены? Почему
работник сам не несет свою снасть? Где же лук, и меч, и шлем, и почему у тебя, Джон,
такой воинственный вид?
- Это все игра, которой меня научил наш друг Эйлвард.
- И он оказался чересчур способным учеником, - пробурчал лучник. - Он обчистил
меня так, будто я попал в руки грабителей. Но, клянусь эфесом, ты должен мне все
вернуть, приятель, иначе ты вызовешь у людей недоверие к моей миссии, а я заплачу
тебе за оружие по цене оружейников.
- Получай, друг, не заикайся о плате, - сказал Джон. - Просто захотелось испытать,
что чувствует человек, когда он вооружен, ведь и мне предстоит носить подобные штуки.
- Ma foi! Он рожден для Отряда! - воскликнул Эйлвард. - И ловко умеет заговаривать
зубы и убеждать. А мне в самом деле как-то не по себе, когда мой тисовый лук не
трется о мое бедро. Однако взгляните, mes garcons, вон на ту квадратную темную башню
неподалеку от церкви. Это и есть замок герцога Солсберийского, и мне кажется, я
даже отсюда вижу на флаге красного сайгака Монтекьютов.
- Да, красное на белом, - подтвердил Аллейн, прикрывая глаза ладонью, - но сайгак
это или нет, поручиться не могу. Как черна огромная башня, и как ярко блестит герб
на стене! Посмотрите, под флагом что-то сверкает, словно звезда!
- Ну, это стальной шлем часового, - пояснил лучник. - Но нам надо спешить, если
мы хотим быть там до того, как протрубят вечернюю зорю и поднимут мост; очень возможно,
что сэр Найджел, этот прославленный воин, и в стенах замка требует строгой дисциплины
и туда никто не смеет войти после заката солнца.
Он зашагал быстрее, и трое друзей вскоре очутились на улицах городка, широко
раскинувшегося вокруг горделивой церкви и сумрачного замка.
Случилось так, что в тот же вечер сэр Найджел Лоринг, поужинав по обыкновению
еще засветло и убедившись, что два его боевых коня, тринадцать полукровок, пять
испанских лошадок, три дамских верховых лошади и рослый, серый в яблоках жеребец
накормлены и ухожены, позвал собак и вышел на вечернюю прогулку. Собак было шестьдесят
или семьдесят, больших, маленьких, сытых и тощих - шотландские борзые, гончие, ищейки,
овчарки, английские доги, волкодавы, терьеры, спаниели... Все что-то хватали, визжали,
скулили - целый хор собачьих голосов, высунутые языки, помахивающие хвосты, и все
это двигалось по узкой дороге, которая вела от туинхэмской псарни к берегу Эйвона.
Двое слуг в красновато-коричневой одежде псарей шли в самой гуще своры, направляя
ее, сдерживая и подбадривая щелканьем бича и громкими окриками. Позади следовал
сам сэр Найджел, ведя под руку леди Лоринг; пара шла медленно и спокойно, как и
подобало их возрасту и положению; улыбаясь одними глазами, они наблюдали за собачьей
свалкой впереди них. Дойдя до моста, они остановились, оперлись локтями на каменную
балюстраду и стали разглядывать свои лица, отражавшиеся в зеркальной воде, а также
форелей, быстрыми зигзагами сновавших над рыжеватым дном.
Сэр Найджел был на вид человеком хрупким и невзрачным, с тихим голосом и мягкими
движениями. Он настолько не вышел ростом, что даже его супруга, которую никак нельзя
было назвать высокой, превосходила его на три пальца. Его наружность пострадала
еще во время первых битв, в которых он участвовал: когда он через брешь в стене
Бержерака вел на приступ людей герцога Дерби, тут-то на сэра Найджела и вывалили
корзину извести; с тех пор он стал сутулиться и, щурясь, всегда словно вглядывался
во что-то. Ему было сорок шесть лет, но благодаря постоянным упражнениям с оружием
он сохранил подвижность и необычайную выносливость, так что издали казался стройным,
легким и живым, словно мальчик. Однако цвет лица у него был тусклый, с желтизной,
взгляд суровый и рассеянный, что свидетельствовало о тяжелых трудах под открытым
небом; в маленькой остроконечной бородке, которую он носил, следуя тогдашнему обычаю,
поблескивало немало седых прядей. Черты лица были мелкие, правильные, изящные, нос
строгих очертаний, с горбинкой, глаза слегка навыкате. Одежда его отличалась простотой
и вместе с тем щеголеватостью. Фландрская шляпа из шкурки бобра с изображением пресвятой
Девы Эмбрунской была резко сдвинута влево, чтобы скрыть изувеченное ухо, половину
которого ему отхватил солдат-фламандец в пылу битвы под Турне. Его штаны и кафтан
были фиолетового цвета, рукава с длинными манжетами свисали ниже колен. Красные
кожаные туфли, элегантно заостренные, все же не отличались той экстравагантной длиной,
как это вошло в моду при следующем царствовании. Талию стягивал расшитый золотом
рыцарский пояс с гербом сэра Найджела - пять роз по серебряному полю, искусно выгравированные
на пряжке. Таким стоял сэр Найджел Лоринг на Эйвонском мосту и непринужденно беседовал
со своей супругой.
Если бы не было видно ничего, кроме этих лиц, и чужеземца спросили, какое из
двух могло скорее принадлежать отважному воину, которого почитает в Европе самая
грубая солдатня, он, наверное, указал бы на лицо женщины. Оно было широкое, квадратное
и красное, с мохнатыми, свирепыми бровями и взглядом, как у тех, кто привык властвовать.
Леди Лоринг была выше и кряжистее мужа. Свободная одежда из сендаля и обшитая мехом
накидка не могли скрыть костистой и неженственной фигуры. Но то была эпоха воинственных
женщин. Деяния Черной Агнес из Дэнбара, леди Солсбери и графини де Монфор еще жили
в памяти общества. Имея перед собой такие примеры, супруги английских военачальников
стали не менее воинственными, чем их мужья, и в их отсутствие командовали в своих
замках с осмотрительностью и строгостью многоопытных сенешалов. Монтекьютам в их
замке Туинхэм жилось очень спокойно, и им не приходилось бояться ни беглых каторжников,
ни французских эскадронов - леди Мэри Лоринг об этом позаботилась. Однако даже в
те времена считалось, что если у дамы солдатский характер, то едва ли желательно,
чтобы у нее было солдатское лицо. Иные мужчины утверждали, будто среди всех суровых
походов и отважных деяний, в которых сэр Найджел Лоринг показал истинную меру своей
храбрости, не последнее место занимает сватовство и женитьба на столь неприступной
даме.
- Повторяю, дорогой мой супруг, - говорила она, стоя рядом с ним, - это неподходящее
воспитание для девицы: соколы да собаки, стихи да цитра; то она поет французский
рондель, то читает про подвиги Дуна Майнцского, или, например, вчера вечером, когда
я вошла к ней, она ловко притворилась, будто спит, но из-под подушки выглядывал
краешек свитка. И вечная отговорка: это ей-де одолжил отец Христофор из монастыря.
Какая будет польза от всего этого, когда ей придется хозяйничать в собственном замке
и сто человек будут разевать рты на ее говядину и пиво?
- Верно, моя милая пташка, верно, - отозвался рыцарь, извлекая конфетку из золотой
бонбоньерки. - Наша девица подобна молодому жеребенку, который брыкается и скачет,
охваченный жаждой жизни. Дайте ей время, госпожа моя, дайте ей время...
