- Ах ты, нахал, нахал, - проговорил он с легкой укоризной.
И медведь, озадаченный и смущенный, снова опустился на четвереньки и заковылял
обратно; его тут же опутали веревками медвежий сторож и толпа крестьян, бежавших
следом.
Сторож был очень напуган; дело в том, что он решил выпить кружку эля в харчевне
и на время своего отсутствия привязал медведя цепью к столбу, а дворняги его дразнили
до тех пор, пока зверь, разъяренный и ополоумевший, не оборвал цепь и не стал кусать
и бить лапами всех, кто бы ни попался ему на пути. Больше всего этот человек боялся,
чтобы медведь не набросился на владельца и владелицу замка, ибо они за это могли
вздернуть сторожа на дыбу или содрать с него кожу. Однако, когда он предстал перед
ними, смиренно понурив голову, и попросил прощения, сэр Найджел дал ему горсть серебряной
мелочи, хотя супруга его была настроена не столь милосердно, ибо чувствовала себя
оскорбленной тем, как ее удалили от супруга.
Когда путники и хозяева входили в ворота замка, Джон схватил Эйлварда за рукав,
и оба немного отстали.
- Я должен извиниться перед тобою, друг, - заявил Джон решительно. - Я дурак,
ибо забыл о том, что самый маленький петушок может быть самым храбрым. Теперь я
убедился, что за таким командиром действительно можно пойти куда угодно.
Глава XI
КАК МОЛОДОЙ ПАСТУХ
СТЕРЕГ ОПАСНОЕ СТАДО
Темным был вход в Туинхэмский замок, хотя в глубине ворот пылали факелы. Они
озаряли своими красными отблесками наружный двор, и сумрачные, багровые блики, мерцая,
падали на арку из неотесанного камня. Над входом путники разглядели щит Монтекьютов
- сайгака на серебряном поле, а по бокам - два меньших щита с красными розами многоопытного
коннетабля. Когда друзья переходили подъемный мост, Аллейн заметил, что в амбразурах
справа и слева поблескивает оружие, и едва они успели ступить на мощеную дорожку,
как раздался хриплый рев рога и со скрипом петель, со звоном цепей конец тяжелого
моста оказался в воздухе, поднятый незримыми руками. В то же мгновение заскрежетала
опускная решетка и как бы заслонила последний свет угасающего дня. Сэр Найджел и
его супруга пошли вперед в полном мраке, а толстяк слуга занялся тремя друзьями
и повел их в кладовую, где мясо, хлеб и пиво были всегда наготове для путников.
Сытно поужинав и окунувшись в корыто, чтобы смыть дорожную пыль, они вышли во двор,
и лучник, несмотря на темноту, попытался рассмотреть стены и главную башню опытным
глазом воина, знающего, что такое осады, и предъявляющего к такого рода сооружениям
строгие требования. Но Аллейну и Джону казалось, что более высокой и мощной крепости
человеческие руки и построить не могут.
Воздвигнутый сэром Болдуином де Редверсом в былые боевые годы двенадцатого века,
когда люди придавали большое значение войнам и очень малое - комфорту, замок Туинхэм
был предназначен служить цитаделью, простой и бесхитростной, непохожей на те более
поздние и роскошные постройки, где воинственная мощь укрепленного замка сочеталась
с великолепием дворца. Со времен Эдуардов такие здания, как замки Конуэй или Карнарвон,
уж не говоря о королевском Виндзоре, показали, что можно обеспечить и роскошь в
дни мира и безопасность в дни войны. Однако сооружение, которым управлял сэр Найджел,
хмуро высилось над Эйвоном, почти в том же виде, как его замыслили древние англо-норманны.
Тут были просторные наружный и внутренний дворы, не мощеные, а засеянные травой,
чтобы могли кормиться овцы и скот, которых пришлось бы загнать внутрь в случае опасности.
Дворы были окружены высокими стенами с башенками и квадратной главной башней, мрачной,
без окон, возведенной на высоком холме и поэтому совершенно неприступной для нападающих.
Вдоль стен, окружавших дворы, тянулись ряды убогих деревянных хибарок и сараев с
косыми крышами, служивших убежищем для лучников и ратников из гарнизона крепости.
Двери этих скромных жилищ были по большей части раскрыты, и на фоне желтого огня,
пылавшего внутри, Аллейн видел бородатых людей, чистивших свое снаряжение; их жены
выходили на порог поболтать, не выпуская из рук шитья, и длинные черные тени женщин
тянулись через весь двор. Воздух был полон женскими голосами и лепетом детей, и
эти звуки создавали странный контраст с бряцанием оружия и непрестанными воинственными
окликами часовых, доносившимися со стен.
- По-моему, отряд школяров мог бы удерживать эту крепость от атак целого войска,
- заявил Джон.
- Я тоже так думаю, - поддержал его Аллейн.
- Нет, вы очень ошибаетесь. Клянусь эфесом, я видел, как в один летний вечер
была взята более сильная крепость. Помню такую в Пикардии, название длинное, как
целая гасконская родословная. Я служил тогда под началом сэра Роберта Ноллза, еще
до Белого отряда; и мы крепко пограбили, когда взяли эту крепость. Я лично раздобыл
себе большую серебряную чашу, к ней два кубка и щит из испанской стали. Pasques
Dieu! А тут есть прехорошенькие женщины! Взгляните, вон та, на пороге! Пойду поговорю
с ней! А это еще кто?
- Есть здесь лучник по имени Сэм Эйлвард? - спросил худощавый воин и, лязгая
оружием, направился к ним через двор.
- Так меня зовут, приятель, - отозвался лучник.
- Тогда мне, наверное, незачем называть мое имя, - сказал тот.
- Клянусь распятием, это же Черный Саймон из Нориджа! - воскликнул Эйлвард. -
Ну, как я рад тебя видеть!
Они бросились друг к другу и стали обниматься, словно медведи.
- А откуда ты взялся, старина? - осведомился лучник.
- Я тут на службе. Скажи мне, друг, это верно, что мы пойдем на французов? В
караулке говорят, будто сэр Найджел опять собирается в поход.
- Вполне вероятно, mon gar*, судя по тому, как идут дела.
______________
* Мой мальчик (франц.).
- Слава господу! - воскликнул Саймон. - Сегодня же вечером выберу золотую цепь,
чтобы возложить ее на раку моего святого. Поверишь ли, я стосковался о походе, как
девушка тоскует о своем милом.
- Значит, очень уж хочется пограбить? Так растряс кошелек, что не хватает даже
на выпивку? У меня на поясе висит мешочек, товарищ, запусти туда пятерню и вытащи
то, в чем ты нуждаешься. Мы всегда и всем делимся друг с другом.
- Нет, друг, я ищу не французского золота, а французской крови. Мне и в могиле
не будет покоя, если я еще раз не выступлю против них! Мы, воюя с Францией, всегда
действовали честно и справедливо - на мужчину шли с кулаками, а перед женщиной преклоняли
колени. А как было в Уинчелси, когда их галеры напали на него несколько лет назад?
У меня там жила старушка мать, она приехала туда, чтобы быть поближе к своему сыну.
Потом ее нашли перед собственным очагом, проткнутую насквозь французской алебардой.
А от моей младшей сестры, жены брата и ее двух детей остались только кучки золы
среди дымящихся развалин дома. Не буду уверять, но мы не нанесли Франции очень большого
ущерба, но женщин и детей мы не трогали. Итак, старый друг, сердце у меня горит,
хочу опять услышать наш былой боевой клич, и, клянусь богом, если сэр Найджел развернет
свое знамя, перед тобой человек, который будет рад снова вскочить в седло.
- Да, мы вместе хорошо поработали, старый боевой конь, - заметил Эйлвард, - и,
клянусь эфесом, пока не умрем, мы еще поработаем. Но скорее мы налетим на испанского
вальдшнепа, чем на французскую цаплю. Ходят слухи, что Дюгесклен с лучшими копейщиками
Франции встал под знамена Кастилии с их львами и башнями. Но, друг, мне кажется,
мы с тобой не решили один маленький спор.
- Клянусь богом, ты прав! - воскликнул Саймон. - Я и забыл. Ведь начальник военной
полиции и его люди разлучили нас во время нашей последней встречи.
- А в ответ мы поклялись вернуться к этому спору, когда снова свидимся. При тебе
твой меч, а луна светит достаточно ярко для таких ночных птиц, как мы. Берегись,
mon gar! Я не слышал звона стали уже больше месяца.
- Тогда выходи из тени, - сказал Саймон, извлекая меч из ножен. - Клятва - это
клятва, нарушать ее не полагается.
- Клятва, данная святому, в самом деле не может быть нарушена! - воскликнул Аллейн.
- Но ваша клятва дьявольская, и хотя я простой клирик, моими устами все же говорит
истинная церковь, и я заявляю, что было бы смертным грехом драться из-за пустого
спора. Как? Двое взрослых людей годами хранят в своем сердце злобу и хватают друг
друга за горло, точно разъяренные шавки!
- Не злоба, нет, не злоба, молодой клирик, - заявил Черный Саймон. - У меня в
сердце нет ни капли горечи против моего старого товарища; но спор наш, как он сказал
вам, до сих пор не решен. Нападай, Эйлвард!
- Ни за что, пока я в силах стоять между вами, - воскликнул Аллейн, бросаясь
вперед и заслоняя лучника. - Стыдно и грешно, когда два англичанина-христианина
направляют друг на друга мечи, точно свирепые и кровожадные язычники.
- А кроме того, - заявил Хордл Джон, внезапно появившись в дверях кладовой с
огромным подносом, на котором лежал пирог, - если только один из вас поднимет меч,
я раздавлю того человека, как масляничную оладью. Клянусь черным крестом! Я скорее
загоню его в землю, как гвоздь в створку двери, чем допущу, чтобы вы ранили друг
друга.
- Ей-богу, вот странный способ проповедовать мир! - воскликнул Черный Саймон.
- Смотри, как бы тебя не ранили, силач, если подойдешь ко мне со своей здоровенной
дубиной. Пусть даже целый подъемный мост стукнул бы меня по макушке.
- Скажи мне, Эйлвард, - серьезно начал Аллейн, продолжая стоять с вытянутыми
руками, чтобы не подпустить противников друг к другу, - из-за чего вы поспорили,
и мы решим, нельзя ли договориться почетно и мирно...
Лучник взглянул сначала себе на ноги, потом на луну.
- Parbleu*! - воскликнул он. - Из-за чего поспорили? Ну, mon petit, это было
много лет назад, в Лимузене, и разве я могу упомнить причину? Вот Саймон, тот сейчас
тебе скажет.
______________
* Черт побери! (франц.).
- Я-то уж наверное, нет, - ответил Саймон, - у меня были другие заботы. Какие-то
пререкания по поводу игры в кости, или вина, или женщины, да, приятель?
- Pasques Dieu! Ты попал в точку, - воскликнул Эйлвард. - Действительно из-за
женщины; и спор должен быть продолжен, я все еще придерживаюсь того же мнения.
- А какой женщины? - спросил Саймон. - Чтоб я сдох, если я хоть что-нибудь помню.
- Из-за Бланш Роз, служанки в гостинице "У трех воронов" в Лиможе. Да благословит
бог ее милое сердце. Что ж, я любил ее.
- Как и многие, - отозвался Саймон. - Теперь я вспоминаю. В тот самый день, когда
мы поссорились из-за этой вертушки, она удрала с Иваном Прайсом, такой был длинноногий
валлийский оружейник. Теперь они держат гостиницу где-то на берегах Гаронны, хозяин
столько дует вина, что почти не остается для посетителей.
- Вот наш спор и кончен, - сказал Эйлвард, вкладывая меч в ножны. - Валлийский
оружейник, здорово! С etait mauvais gout, camarade*, при том, что имелся веселый
лучник и пылкий ратник и было из кого выбирать.
______________
* У нее был плохой вкус, приятель (франц.).
- Верно, старина. И хорошо, что мы можем уладить наши разногласия, ибо сэр Найджел
вышел бы при первом ударе меча о меч; он поклялся, что если только в гарнизоне начнутся
ссоры, он отрубит зачинщикам правую руку. А ты давно его знаешь, и знаешь, что он
свое слово держит крепко.
- Mort Dieu, да! Но в кладовой есть эль, мед и вино, а слуга - веселый плут и
не будет сквалыжничать из-за одной или двух лишних кварт. Buvons, mon gar*, ведь
не каждый день встречаются два старых друга.
______________
* Выпьем, мой мальчик (франц.).
Бывалые солдаты и Хордл Джон вместе двинулись вперед. Аллейн уже повернулся,
чтобы идти за ними, когда кто-то коснулся его плеча, и он увидел рядом с собой юного
пажа.
- Лорд Лоринг приказал, - заявил мальчик, - чтобы вы следовали за мной в главный
зал и там подождали его.
- А мои товарищи?
- Его приказание касалось только вас.
Аллейн двинулся за пажом на восточный конец двора, где широкая лестница вела
к дверям в главный зал, наружную стену которого омывали волны Эйвона. В старину
хозяину замка и его семейству предназначались только темные и мрачные подвальные
помещения. Однако более цивилизованное и изнеженное поколение не желало жить взаперти
в таких подвалах, и владельцы заняли главный зал и примыкающие к нему покои. Аллейн
поднялся по широким ступеням вслед за своим юным проводником, тот наконец остановился
перед створчатой дубовой дверью и предложил ему войти.
Войдя в зал, клирик посмотрел вокруг, однако никого не увидел и продолжал стоять
в нерешительности, держа шапку в руках и разглядывая с величайшим интересом этот
зал, столь непохожий на все, к чему он до сих пор привык. Канули в прошлое те времена,
когда зал знатного рыцаря был всего-навсего подобием сарая с полом, покрытым камышом,
и служил местом отдыха и трапезной для всех обитателей замка. Крестоносцы, узнав,
что такое домашняя роскошь, и вернувшись в Англию, привезли с собой ковры из Дамаска
и циновки из Алеппо, их стала раздражать отвратительная нагота их наследственных
крепостей и отсутствие домашнего уюта. Но еще сильнее оказалось влияние великой
французской войны; ибо как ни искусны были народы Англии в военном деле, не могло
быть сомнения в том, что наши соседи стоят безмерно выше нас в искусствах, присущих
мирной жизни. Целых четверть века в Англию шли потоком возвращавшиеся после войны
рыцари, раненые солдаты, французские пленные дворяне, ожидавшие выкупа, и каждый
оказывал какое-то влияние на домашнюю жизнь англичан, внося в нее большую утонченность,
а прибывавшие на грузовых судах предметы обихода и мебель из Кале, Руана и других
разграбленных городов служили нашим ремесленникам образцами для их поделок. Поэтому
в большинстве английских замков, а также и в замке Туинхэм имелись комнаты, где
нельзя было, кажется, желать лучшего в отношении красоты и комфорта.
В огромном каменном камине полыхала охапка дров, треща и отбрасывая багровые
отблески, которые, сливаясь со светом четырех ламп, стоявших по углам на консолях,
придавали всей комнате что-то светлое и веселое. Выше начинались завитки геральдических
изображений, они тянулись до резного дубового потолка с карнизами; а по обе стороны
камина стояли кресла под балдахинами для хозяина и хозяйки, а также наиболее почетных
гостей. По стенам висели изысканные и яркие гобелены, на них были изображены деяния
сэра Бевиса из Хамптона, а за ними стояли раздвижные столы и скамьи для больших
празднеств. Пол был выложен гладким кафелем, а посередине комнаты покрыт квадратным
фламандским ковром в красную и черную клетку; по нему было расставлено множество
кушеток, складных стульев и кресел с выгнутыми ножками. На дальнем конце зала стоял
длинный черный буфет или сервант с золотыми чашами, серебряными подносами и другой
драгоценной утварью. Все это Аллейн рассматривал с большим интересом; но самым любопытным
ему показался столик из черного дерева, стоявший совсем близко и на котором рядом
с шахматной доской и рассыпанными шахматными фигурами лежала раскрытая рукопись,
написанная правильным, четким почерком клирика и украшенная на полях орнаментом
и эмблемами. Напрасно Аллейн напоминал себе, где он находится и что именно здесь
должно помнить правила хорошего воспитания и вежливости; эти раскрашенные прописные
буквы и ровные черные строки неудержимо влекли к себе его руку, подобно тому как
естественный магнит влечет к себе иголку, и не успел он опомниться, как уже держал
перед глазами роман Гарэна де Монтглана и настолько погрузился в чтение, что совершенно
забыл, где он и почему сюда попал.
