- На этот счет мне ничего не известно, - сказал рыжий детина. - Знаю только,
что слова эти ласкают мой слух, ибо так говорили до меня мои предки. С вашего дозволения
я либо буду говорить так, как говорю, либо совсем замолчу.
Аббат погладил свое колено и кивнул, как человек, когда он что-либо решил зачеркнуть,
но не забывать об этом.
- Что касается эля, - продолжал Джон, - то я вернулся с поля разгоряченный и
не успел даже распробовать его, как уже увидел дно кувшина... Может быть, я и обронил
что-нибудь насчет отрубей и бобов, что они плохой корм и мало годятся для человека
моего роста. Правда и то, что я поднял руку на этого шута горохового брата Амвросия,
но, как вы сами видите, особого ущерба ему не причинил. А касательно девицы тоже
правда - я перенес ее через реку: на ней были чулки и башмаки, а на мне - только
деревянные сандалии, которым от воды никакого вреда нет. Я бы считал позором и для
мужчины и для монаха не протянуть ей руку помощи.
И он посмотрел вокруг с тем полушутливым выражением, которое не сходило с его
лица в течение всего разбирательства.
- Незачем продолжать, - заявил аббат. - Он во всем сознался. Мне остается только
определить меру наказания, которого заслуживает его дурное поведение.
Он поднялся, и два ряда монахов последовали его примеру, испуганно косясь на
разгневанного прелата.
- Джон из Хордла, - загремел он, - за два месяца твоего послушничества ты показал
себя монахом-отступником и человеком, недостойным носить белое одеяние, ибо оно
является внешним символом незапятнанности духа. Поэтому белая одежда будет совлечена
с тебя, ты будешь извергнут в мирскую жизнь, лишен преимуществ духовного звания,
и у тебя отнимется твоя доля благодати, осеняющей тех, кто живет под охраной святого
Бенедикта. Отныне дорога в Болье для тебя закрыта, и твое имя будет вычеркнуто из
списков ордена!
Пожилым монахам приговор этот показался ужасным: они настолько привыкли к безопасной
и размеренной жизни аббатства, что за его пределами оказались бы беспомощными, как
дети. Из своего благочестивого оазиса они сонно взирали на пустыню жизни, полную
бурь и борьбы, бесприютную, беспокойную, омраченную злом. Однако у молодого послушника
были, видимо, иные мысли, ибо глаза его заискрились и улыбка стала шире. Но это
только подлило масла в огонь - настоятель разъярился еще пуще.
- Такова будет твоя духовная кара! - воскликнул он. - Но при такой натуре, как
твоя, надо воздействовать на более грубые чувства; и раз ты уже не находишься под
защитой святой церкви, сделать это будет нетрудно. Сюда, бельцы Франциск, Наум,
Иосиф! Схватить его, связать ему руки! Тащите его прочь, и пусть лесники и привратники
палками изгонят его из наших владений!
Когда упомянутые три брата двинулись к нему, чтобы выполнить приказ аббата, улыбка
исчезла с лица послушника, и он стрельнул направо и налево своими неистовыми карими
глазами, словно затравленный бык. Затем из глубины его груди вырвался крик, он рванул
к себе тяжелый дубовый налой и замахнулся им, отступив на два шага, чтобы никто
не мог напасть на него сзади.
- Клянусь черным распятием из Уолтема, - завопил он, - если хоть один из вас,
мошенников, коснется меня пальцем, я расколю ему череп, как лесной орех!
В этом парне с его дюжими, узловатыми руками, громовым голосом и рыжей щетиной
на голове было что-то настолько грозное, что все три брата подались назад от одного
его взгляда, а ряды белых монахов пригнулись, словно тополя в бурю. Только аббат
ринулся вперед, сверкая глазами, но викарий и наставник послушников повисли у него
на руках и увлекли подальше от опасности.
- Он одержим диаволом! - кричали они. - Бегите, брат Амвросий и брат Иоахим!
Позовите Хью-мельника, и Уота-лесника, и Рауля со стрелами и с арбалетом. Скажите
им, что мы опасаемся за свою жизнь! Бегите! Скорее! Ради пресвятой Девы!
Однако бывший послушник был не только стратегом, но и человеком действия. Прыгнув
вперед, он метнул свое громоздкое оружие в брата Амвросия и в тот миг, когда и налой
и монах с грохотом рухнули на пол, выскочил в открытую дверь и помчался вниз по
витой лестнице. Мимо дремавшего возле своей кельи привратника брата Афанасия как
будто пронеслось видение: его ноги мелькали, одежда развевалась; но не успел Афанасий
протереть глаза, как беглец проскочил сторожку и со всей скоростью, какую допускали
его деревянные сандалии, помчался по дороге в Линдхерст.
Глава II
КАК АЛЛЕЙН ЭДРИКСОН
ВЫШЕЛ В ШИРОКИЙ МИР
Никогда еще мирная атмосфера старинного цистерцианского монастыря так грубо не
нарушалась. Никогда еще не бывало в нем восстаний столь внезапных, столь кратких
и столь успешных. Однако аббат Бергхерш был человеком слишком твердого характера,
он не мог допустить, чтобы мятеж одного смельчака поставил под угрозу установленный
распорядок в его обширном хозяйстве. В нескольких горьких и пылких словах он сравнил
побег их лжебрата с изгнанием наших прародителей из рая и заявил прямо, что если
братия не одумается, то еще кое-кого может постигнуть такая же судьба, и они окажутся
в таком же греховном и гибельном положении. Выступив с этим назиданием и вернув
свою паству к состоянию надлежащей покорности, он отпустил собравшихся, дабы они
возвратились к обычным трудам, и удалился в свой покой, чтобы обрести в молитве
духовную поддержку для выполнения обязанностей, налагаемых на него высоким саном.
Аббат все еще стоял на коленях, когда осторожный стук в дверь кельи прервал его
молитвы.
Недовольный, он поднялся с колен и разрешил стучавшему войти; но, когда он увидел
посетителя, его раздраженное лицо смягчилось, и он улыбнулся по-отечески ласково.
Вошедший, худой белокурый юноша, был выше среднего роста, стройный, прямой и
легкий, с живым и миловидным мальчишеским лицом. Его ясные серые глаза, выражавшие
задумчивость и чувствительность, говорили о том, что это натура, сложившаяся в стороне
от бурных радостей и горестей грешного мира. Однако очертания губ и выступающий
подбородок отнюдь не казались женственными. Может быть, он и был порывистым, восторженным,
впечатлительным, а его нрав - приятным и общительным, но наблюдатель человеческих
характеров настаивал бы на том, что в нем есть и врожденная твердость и сила, скрывающиеся
за привитой монастырем мягкостью манер.
Юноша был не в монастырском одеянии, но в светской одежде, хотя его куртка, плащ
и штаны были темных тонов, как и подобает тому, кто живет на освященной земле. Через
плечо на широкой кожаной лямке висела сума или ранец, какие полагалось носить путникам.
В одной руке он держал толстую, окованную железом палку с острым наконечником, в
другой - шапку с крупной оловянной бляхой спереди, на бляхе было вытиснено изображение
Рокамадурской Божьей матери.
- Собрался в путь, любезный сын мой? - сказал аббат. - Нынче поистине день уходов.
Не странно ли, что за какие-нибудь двенадцать часов аббатство вырвало с корнем свой
самый вредный сорняк, а теперь вынуждено расстаться с тем, кого мы готовы считать
нашим лучшим цветком?
- Вы слишком добры ко мне, отец мой, - ответил юноша. - Будь на то моя воля,
никогда бы я не ушел отсюда и дожил бы до конца своих дней в Болье. С тех пор, как
я себя помню, здесь был мой родной дом, и мне больно покидать его.
- Жизнь несет нам немало страданий, - мягко отозвался аббат. - У кого их нет?
О твоем уходе скорбим мы все, не только ты сам. Но ничего не поделаешь. Я дал слово
и священное обещание твоему отцу Эдрику-землепашцу, что двадцати лет от роду отправлю
тебя в широкий мир, чтобы ты сам изведал его вкус и решил, нравится ли он тебе.
Садись на скамью, Аллейн, тебе предстоит утомительный путь.
Повинуясь указанию аббата, юноша сел, но нерешительно и без охоты. Аббат стоял
возле узкого окна, и его черная тень косо падала на застеленный камышом пол.
- Двадцать лет тому назад, - заговорил он снова, - твой отец, владелец Минстеда,
умер, завещав аббатству три надела плодородной земли в Мэлвудском округе. Завещал
он нам и своего маленького сына с тем, чтобы мы его воспитывали, растили до тех
пор, пока он не станет мужчиной. Он поступил так отчасти потому, что твоя мать умерла,
отчасти потому, что твой старший брат, нынешний сокман* Минстеда, уже тогда обнаруживал
свою свирепую и грубую натуру и был бы для тебя неподходящим товарищем. Однако отец
твой не хотел, чтобы ты остался в монастыре навсегда, а, возмужав, вернулся бы к
мирской жизни.
______________
* Сокманы, люди чаще всего недворянского происхождения, получали в "держание"
землю от короля и были за это обязаны ему повинностью - воинской, денежной и проч.
- Но, преподобный отец, - прервал его молодой человек, - ведь я уже имею некоторый
опыт в церковном служении.
- Да, любезный сын, но не такой, чтобы это могло закрыть тебе путь к той одежде,
которая на тебе, или к той жизни, которую тебе придется теперь вести. Ты был привратником?
- Да, отец.
- Молитвы об изгнании демонов читал?
- Да, отец мой.
- Свещеносцем был?
- Да, отец мой.
- Псалтырь читал?
- Да, отец мой.
- Но обетов послушания и целомудрия ты не давал?
- Нет, отец мой.
- Значит, ты можешь вести мирскую жизнь. Все же перед тем, как покинуть нас,
скажи мне, с какими дарованиями уходишь ты из Болье? Некоторые мне уже известны.
Ты играешь на цитоли* и на ребеке**. Наш хор онемеет без тебя. Ты режешь по дереву,
гравируешь?
______________
* Род цитры.
** Старинная трехструнная скрипка.
На бледном лице юноши вспыхнула гордость искусного мастера.
- Да, преподобный отец, - отозвался он, - благодаря доброте брата Варфоломея
я режу по дереву и слоновой кости и могу кое-что сделать из серебра и бронзы. У
отца Франциска я научился рисовать на пергаменте, на стекле и на металле, а также
узнал, какими эссенциями и составами можно предохранить краски от действия сырости
и мороза. У брата Луки я заимствовал некоторое умение украшать насечкой сталь и
покрывать эмалью ларцы, дарохранительницы, диптихи и триптихи. Кроме того, у меня
есть небольшой опыт в переплетном деле, гранении драгоценных камней и составлении
грамот и хартий.
- Богатый список, ничего не скажешь! - воскликнул настоятель, улыбаясь. - Какой
клирик из Оксфорда или Кембриджа мог бы похвастаться тем же? Что касается начитанности,
тут ты, боюсь, не достиг таких же успехов.
- Да, отец мой, читал я немного. Все же, благодаря нашему доброму викарию, я
не вовсе не грамотен. Я прочел Оккама, Брэдвардина и других ученых мужей, а также
мудрого Дунса Скотта и труд святого Фомы Аквинского.
- Но какие знания о предметах мира сего почерпнул ты из своего чтения? В это
высокое окно ты можешь увидеть кусок леса и дымы Бэклерсхарда, устье Экса и сияющие
морские воды. И вот я прошу тебя. Аллейн, скажи, если кто-нибудь сел бы на судно,
поднял паруса и поплыл по тем водам, куда бы он надеялся приплыть?
Юноша задумался, концом палки он начертил план на камышинах, покрывавших пол.
- Преподобный отец, - ответил он, - этот человек приплыл бы к тем частям Франции,
которые находятся во владении его величества короля. Но если он повернет на юг,
он сможет добраться до Испании и варварских стран. На север у него будут Фландрия,
страны Востока и земли московитов.
- Верно. А что было бы, если бы он, достигнув владений короля, продолжал путь
на восток?
- Он прибыл бы в ту часть Франции, которая до сих пор является спорной, и мог
бы надеяться, что доберется до прославленного города Авиньона, где пребывает наш
святейший отец, опора христианства.
- А затем?
- Затем он прошел бы через страну аллеманов и Великую римскую империю в страну
гуннов и литовцев-язычников, за которой находятся великая столица Константина и
королевство нечистых последователей Махмуда.
- А дальше, любезный сын?
- Дальше находится Иерусалим, и Святая земля, и та великая река, истоки которой
в Эдеме.
- А потом?
- Преподобный отец, я не знаю. Мне кажется, оттуда уже недалеко и до края света!
- Тогда мы еще можем кое-чему научить тебя, Аллейн, ласково сказал аббат. - Знай,
что многие удивительные народы живут между этими местами и краем света. Там есть
еще страна амазонок, и страна карликов, и страна красивых, но свирепых женщин, убивающих
взглядом, как василиск. А за ними царства Пресвитера Иоанна и Великого Хама. Все
это истинная правда, ибо я узнал ее от благочестивого христианина и отважного рыцаря
сэра Джона де Мандевиля, который дважды останавливался в Болье по пути в Саутгемптон
и обратно, и он рассказывал нам о том, что видел, с аналоя в трапезной, хотя многие
честные братья не могли ни пить, ни есть, столь поражены были они его странными
рассказами.
- Мне очень бы хотелось узнать, отец мой, что может быть на самом краю света.
- Есть там предивные вещи, - важно отвечал аббат, - но никогда не предполагалось,
что люди будут спрашивать о них. Однако у тебя впереди долгая дорога. Куда же ты
направишься в первую очередь?
- К брату, в Минстед. Если он в самом деле такой безбожник и насильник, тем более
важно отыскать его и попробовать, не смогу ли я хоть немного изменить его нрав.
Аббат покачал головой.
- Сокман из Минстеда заслужил в округе дурную славу, - сказал он. - Если уж ты
решил пойти к нему, то берегись, как бы он не сбил тебя с тесной тропы добродетели,
по которой ты научился идти. Но ты под защитой господней, в беде и смятении всегда
взирай на господа. Паче всего, сын мой, избегай силков, расставленных женщинами,
- они всегда готовы поймать в них безрассудного юношу! А теперь опустись на колени
и прими благословение старика.
Аллейн Эдриксон склонил голову, и аббат вознес горячие мольбы, прося небо охранить
эту молодую душу, уходившую ныне навстречу грозному мраку и опасностям мирской жизни.
Ни для того, ни для другого все это не было пустой формальностью. Им казалось,
что за пределами монастыря, среди людей, действительно царят лишь насилие и грех.
Мир полон физических, а еще более - духовных опасностей. Небеса казались в те времена
очень близкими. В громе и радуге, в урагане и молнии нельзя было не видеть прямого
выражения воли божьей. Для верующих сонмы ангелов, исповедников и мучеников, армии
святых и спасенных постоянно и зорко взирали на своих борющихся братьев на земле,
укрепляли, поддерживали и ободряли их. Поэтому, когда юноша вышел из комнаты аббата,
на сердце у него стало легче, и он почувствовал прилив мужества, а тот, провожая
его до площадки лестницы, в заключение поручил его защите святого Юлиана, покровителя
путешествующих.
