- Клянусь апостолом, - ответил сэр Найджел, - плохой был бы я рыцарь, если бы,
защитив соотечественника в чужой стране, попросил за это плату. Можете ехать со
мной, мастер Майклдин, добро пожаловать, а ваш слуга пусть следует за нами с моими
оруженосцами.
- Да благославит господь бог твою доброту! - воскликнул купец. - А если доведется
вам быть в Норидже, я надеюсь, вы вспомните, какую услугу оказали олдермену Майклдину.
До Каора недалеко, я уже вижу на горизонте очертания собора; но я немало слышал
об этом колченогом Роже, и чем больше слышу, тем меньше хочется мне увидеть его.
Ох, я так устал и измучен всем этим, кажется, полжизни отдал бы, чтобы уже быть
в Норидже, и пусть бы со мной рядом мирно сидела моя милая супруга и мы слушали
бы городские колокола.
- Ваши слова кажутся мне странными, - заметил сэр Найджел, - с виду вы человек
крепкий, и на боку у вас висит меч.
- И все же не меч - мое ремесло, - ответил купец. - И я не сомневаюсь, что, приведи
я вас в мою лавку в Норидже, вы не отличите бумазею от холста и генуэзский бархат
от брюггского сукна с тройным ворсом. Вот тут-то вы и сможете обратиться ко мне
за помощью. Но здесь, на пустынной дороге, где и густые лесные дебри и рыцари-разбойники,
я обращаюсь к вам, ибо для этого дела вас и готовили.
- В том, что вы сказали, мастер Майклдин, немало правды, - отозвался сэр Найджел,
- и я надеюсь, что мы встретим этого хромого Роже, ибо я слышал, что он весьма сильный
и ловкий солдат, и победить его очень почетно.
- Он кровожадный разбойник, - решительно заявил купец, - и я хотел бы видеть,
как он брыкается в петле.
- Именно такие люди и дают истинному рыцарю поводы совершать благородные деяния,
которыми он может заслужить себе славу, - заметил сэр Найджел.
- Такие люди подобны крысам в амбаре с пшеницей или моли в волчьем меху, они
вредят и мешают всем мирным и честным людям, - возразил Майклдин.
- Ну, если опасности пути столь угнетают вас, господин олдермен, то мне просто
удивительно, как вы отважились так далеко уехать от дома.
- Порой я и сам дивлюсь, сэр. Но я хоть и ворчу и сержусь, но если уж я решил
что-нибудь сделать, то не отступлюсь, пока не сделаю. В Каоре есть один купец, Франсуа
Вилле, он обещал прислать мне бочонки с вином за мои тюки материй, и я поеду в Каор,
если бы даже вдоль дороги выстроились, вон как те тополя, все рыцари-разбойники
христианского мира.
- Решительно сказано, господин олдермен! Но как же вы путешествовали до сих пор?
- Как овца в стане волков. Пять раз нам пришлось молить и упрашивать, пока нас
пропустили. Дважды я уплатил пошлину дорожной охране. Трижды мы вынуждены были спасаться
бегством, а однажды, в Ла-Реоли, мы встали над своими тюками с шерстью, Уоткин и
я, и принялись наносить удары направо и налево, и это продолжалось столько времени,
сколько нужно, чтобы спеть литанию; одного мерзавца убили, двух других ранили. Клянусь
богом, мы люди мирные, но мы английские горожане и не допустим, чтобы нас оскорбляли
ни в своей стране, ни в чужой. Кто бы он ни был - лорд, барон, рыцарь или простолюдин,
- каждый получит от меня только льняной очесок, пока у меня есть сила действовать
этим мечом.
- Довольно странный меч, - сказал сэр Найджел. - Что ты думаешь, Аллейн, насчет
черных полос на его ножнах?
- Я не знаю, достойный лорд.
- И я тоже, - сказал Форд.
Купец тихонько захихикал.
- Это моя собственная идея, - заявил он. - Меч сделал Томас Уилсон, оружейник,
он помолвлен с моей второй дочкой, Марджери. Так вот, эти ножны длиной в один ярд
и соответственно разделены на футы и дюймы, чтобы я мог, мерить сукно. Кроме того,
он весит ровно два фунта, так что я пользуюсь им и при взвешивании.
- Клянусь апостолом! - воскликнул сэр Найджел. - Мне ясно, что твой меч таков
же, как и ты сам, добрый олдермен, - он годен и для войны и для мира. Но я не сомневаюсь,
что вам даже в Англии пришлось немало пострадать от разбойников и бродяг.
- Совсем недавно, достойный рыцарь, в день святого Петра в веригах, меня бросили,
сочтя мертвым, близ Рединга, когда я ехал на ярмарку в Винчестер. Однако мне удалось
привлечь негодяев за разбой, их судил торговый суд, и теперь они уже не будут нападать
на мирных путников.
- Значит, вам много приходится путешествовать?
- Да, я бываю в Винчестере, на рынке в Линне, в Стаурбридже, на Бристольской
ярмарке и на Варфоломеевской в городе Лондоне. Остальную часть года вы найдете меня
в Норидже, пятый дом от церкви богоматери, где я всей душой хотел бы очутиться сейчас,
ибо нигде не найдешь такого воздуха, как в этом городе, и такой воды, как в Яре,
и никакие французские вина не сравнишь с пивом старика Сэма Йелвертона, хозяина
"Серой коровы". Но, увы, посмотрите, какой на том каштане висит страшный плод!
Дорога сделала поворот, и они увидели большое дерево, протянувшее над ней крепкий
коричневый сук. Посередине этой ветки висел человек, голова его как-то жутко и косо
была склонена к плечу, носками он чуть касался земли. Он был почти раздет - в одной
короткой нижней сорочке и шерстяных штанах. Рядом, на зеленой скамье, сидел с важным
видом низенький человечек, перед ним лежала сума, а из нее торчала связка бумаг
всех цветов. Одет он был очень богато, в плаще на меху и в пунцовом колпаке, широкие
длинные рукава были подбиты огненным шелком, шею обвивала толстая золотая цепь,
на каждом пальце сверкали перстни. На коленях он держал маленькую стопку золота
и серебра, брал монету за монетой и опускал в грубый кошель, висевший у него на
поясе.
- Да будут с вами святые угодники, добрые путники! - крикнул он, когда всадники
подъехали к нему. - Пусть все четыре евангелиста охранят вас! Пусть все двенадцать
апостолов поддержат вас! Пусть вся рать великомучеников направит ваши стопы и поведет
вас к вечному блаженству!
- Гранмерси за добрые пожелания! - отозвался сэр Найджел. - Однако мне кажется,
господин олдермен, что - судя по его ноге - этот висящий там человек и есть тот
самый колченогий разбойник, о котором вы говорили. Вон у него на груди приколот
листок с надписью, и я прошу тебя, Аллейн, прочитай ее.
Тело мертвого разбойника медленно покачивал ветер, на его смуглом лице застыла
улыбка, а вылезшие из орбит глаза все еще жадно глядели на большую дорогу, где он
так долго устрашал путников; на куске пергамента, висевшего у него на груди, было
выведено корявыми буквами:
КОЛЧЕНОГИЙ РОЖЕ.
Приказ сенешала из
Кастельно и городского головы из
Каора, верных слуг
Прехраброго и всемогущего
Эдуарда, принца Аквитанского
И наследника английского престола:
КАСАТЬСЯ НЕЛЬЗЯ,
ТОРОПИТЬ СМЕРТЬ НЕЛЬЗЯ
- Уж очень долго он умирал, - сказал разряженный человек, сидевший на скамье.
- Дотянется большим пальцем ноги до земли и приподнимется - я уже думал, это никогда
не кончится. Но теперь он благополучно добрался до рая, а я могу продолжать свой
земной путь.
Незнакомец взобрался на белого мула, который пасся у обочины, весь обвешанный
золотыми и серебряными колокольчиками, и направился к сэру Найджелу.
- Откуда же вы знаете, что он в раю? - спросил сэр Найджел. - Разумеется, для
бога все возможно, но certes, если он не сотворит чуда, я едва ли могу ожидать,
что душу колченогого Роже найдут среди праведников.
- Я знаю, что он там, ибо только что переправил его туда, - ответил незнакомец,
потирая с безмятежным удовлетворением украшенные каменьями руки. - В том-то и заключается
моя святая миссия, чтобы быть заступником или отпускающим людям грехи. Я недостойный
слуга и представитель того, в чьих руках ключи спасения. Сокрушенное сердце и десять
ноблей в пользу святой нашей матери церкви могут предотвратить вечную погибель;
а у него - отпущение грехов первой степени и благословение за двадцать пять ливров,
поэтому до него едва ли дойдет хотя бы отзвук чистилища. Среди серебра оказались
две свинцовые кроны, но из-за такого пустяка я бы не стал препятствовать его спасению.
- Клянусь апостолом! - сказал сэр Найджел. - Если вы действительно имеете власть
открывать и закрывать врата надежды, значит, вы вознесены высоко над человеческим
родом. Но если вы только претендуете на эту власть, а на самом деле ее не имеете,
то мне кажется, почтенный клирик, что вы сами можете найти эти врата запертыми,
когда попросите, чтобы вас впустили.
- Маловер! Маловер! - воскликнул клирик. - Ах, видно, сэр Дидим* до сих пор еще
ходит по земле! И все-таки никакие сомнения не могут вызвать в моем сердце гнев
или исторгнуть из моих уст горькое слово упрека, ибо я всего лишь недостойный бедный
труженик на ниве мира и добра. На всех этих отпущениях грехов, которые я ношу с
собой, стоят печать и подпись нашего святейшего отца, столпа и опоры христианства.
______________
* Дидим Александрийский - греческий богослов IV века. Он был слепой, на что и
намекает клирик, сравнивая с ним сэра Найджела.
- Которого же из двух? - спросил сэр Найджел.
- Ха, ха! - воскликнул клирик, помахав блеснувшим каменьями указательным пальцем.
- Ты желал бы проникнуть в глубокие тайны церкви! Так знай же, что в моей суме -
оба. Те, кто на стороне Урбана, получат отпущение от Урбана, те, кто за Климента,
- отпущение Климента, а колеблющиеся могут получить и то и другое, поэтому, что
бы ни случилось, прощение обеспечено всякому. Я прошу вас купить одну индульгенцию,
ибо война - дело кровопролитное, смерть наступает внезапно, и уже нет времени ни
подумать, ни написать. Или вот вы, сэр, мне кажется, вам не следовало бы полагаться
на собственные добродетели.
Последние слова были обращены к нориджскому олдермену, который слушал клирика,
насупившись и насмешливо скривив губы.
- Когда я продаю свой товар, - заметил он, - покупатель может его взвесить, пощупать
и со мной поторговаться. А тех благ, которыми вы торгуете, нельзя увидеть, и нет
никаких доказательств, что вы владеете ими. И уж, конечно, если смертный распоряжается
милосердием божиим, это должен быть человек высокого и богоподобного образа жизни,
а не такой разодетый в шелка и украшенный цепями да кольцами, словно шлюха на ярмарке.
- Ах ты, низкий и бессовестный человек! - воскликнул клирик. - Да как ты смеешь
хулить недостойного служителя церкви!
- Действительно недостойного! - заявил Дэвид Майклдин. - Имейте в виду, клирик,
что я свободный английский горожанин и что я осмелюсь высказать свое мнение даже
нашему отцу, самому папе, а тем более такому прислужнику из прислужников, как вы!
- Низкий смерд и мошенник! - заорал клирик. - Что ты толкуешь о святых предметах,
до которых твои свинячьи мозги и дорасти-то не могут. Молчи уж, не то я прокляну
тебя!
- Сам замолчи! - прорычал в ответ купец. - Стервятник! Мы же видели, как ты торчал
возле повешенного, поджидая добычи, словно черный ворон! Приятную ты себе жизнь
устроил с шелками да побрякушками, вытаскивая обманом последние шиллинги из кошельков
умирающих! Плевал я на твои проклятия! И мой совет: сиди здесь, а из Англии мы тебя
выкурим, когда этим делом займется Уиклиф. Гнусный вор! Ты и тебе подобные позорят
имя многих клириков, которые ведут чистую и святую жизнь. И ты стоишь у двери рая?
Вернее сказать, ты уже вошел в двери ада!
При этом последнем оскорблении лицо клирика стало пепельным, он воздел дрожащую
руку, и на рассерженного олдермена излился поток проклятий. Однако купец был не
из тех, кого можно укротить словами, - он схватил ножны, служившие ему также для
обмера, и принялся колотить ими извергающего проклятия клирика. А тот, не в силах
уклониться от сыпавшихся на него ударов, дал шпоры своему мулу и что есть мочи помчался
прочь; его противник преследовал его. Увидев, что хозяин вдруг пустился в путь,
его слуга поскакал за ним, вьючный мул - тоже, и все четверо, домчавшись до поворота,
скрылись за ним; топот копыт перешел в далекое постукивание и стал постепенно стихать.
Сэр Найджел и Аллейн с изумлением переглядывались, а Форд разразился хохотом.
- Pardieu, - сказал рыцарь, - этот Дэвид Майклдин, наверное, один из тех лоллардов,
о которых отец Христофор из аббатства так много рассказывал. Однако, судя по тому,
что я видел, он, должно быть, человек неплохой.
- Я слышал, что у Уиклифа в Норидже много последователей, - отозвался Аллейн.
- Клянусь апостолом! Я не очень-то долюбливаю их. Я медленно меняю свои взгляды;
и если отнять у меня веру, в которой я вырос, пройдет много времени, прежде чем
я смогу заменить ее другой. А вместе с тем трещина здесь, трещина там - и настанет
день, когда рухнет все дерево. И все же я не могу не считать позором, когда человек
распоряжается милосердием божиим, отпуская его по своему усмотрению, как хозяин
винного погреба, который то вынимает, то вставляет втулку в бочку с вином.
- Да это вовсе и не входит в учение нашей матери церкви, о которой он так много
рассуждал, - добавил Аллейн. - Олдермен сказал правду.
- Тогда, клянусь апостолом, пусть они друг с другом и объясняются, - сказал сэр
Найджел. - Я лично служу господу богу, моему королю и моей даме; и пока я остаюсь
на дороге чести, мне ничего другого не нужно. Мое credo будет всегда то же, что
и у Чандоса:
"Fais se que dois, - adviegne que peut.
C'est commande au chevalier"*.
______________
* Делай, что должен, пусть будет, что будет. Вот повеление, данное рыцарю (франц.).
Глава XXVIII
КАК ДРУЗЬЯ ПЕРЕШЛИ
ГРАНИЦЫ ФРАНЦИИ
Миновав Каор, маленький отряд свернул с главной дороги, река осталась севернее,
и всадники вступили на узкую тропу, вившуюся по обширной и унылой равнине. Тропа
вела их среди болот и лесов, и наконец они вышли на широкую поляну, которую пересекал
быстрый широкий ручей. Лошади перешли его вброд, и, когда все оказались на другом
берегу, сэр Найджел заявил, что они пересекли границу Франции и находятся на французской
земле. Они проехали еще несколько миль той же самой пустынной тропой, потом их окружил
густой лес, а когда он расступился, тропа повела их по холмистой местности - такой
же, как между Эгийоном и Каором. Если по английскую сторону границы пейзаж был унылым
и мрачным, то как описать ужасную наготу в десять раз более разоренной французской
стороны? Вся земля была изуродована и обезображена, покрыта черными пятнами сожженных
ферм и серыми, костлявыми остовами того, что некогда было замками. Поломанные ограды,
искрошенные стены, виноградники, засыпанные камнями, развалившиеся арки мостов -
куда ни посмотришь, всюду видишь следы разрушений и грабежей. И лишь выступавшие
на горизонте, то там, то здесь, покосившиеся башенки какого-нибудь замка, стройный
шпиль церкви или монастыря показывали, что где-то силам меча или силам духа удалось
сохранить крошечный островок безопасности в этом всеобщем потоке бедствий. Угрюмый
и молчаливый, ехал маленький отряд по узкой, кочковатой дороге, и сердца людей сжимались,
меж тем как глаза их глядели на опустошенный край, огромный и полный отчаяния. Это
была действительно истерзанная и поруганная земля, и можно было проехать от Оверни
на юг до границ Фуа и не увидеть ни одного улыбающегося лица, ни одной уцелевшей
фермы.
