- Да эти стены никогда и не слыхали более нежной и благопристойной песни, - заявил
другой. - И как можно так говорить в гостинице?
- А вы что, хотели бы послушать литанию, любезный клирик, - бросил третий, -
или с вас хватило бы и хорала?
Жонглер отложил свою арфу, он был в негодовании.
- Что это, мальчишка будет мне проповеди читать? - крикнул он, гневно глядя на
Аллейна. - Безусый сопляк смеет дерзить мне, человеку, который пел на всех ярмарках
от Твида до Трента и дважды был упомянут Высочайшим советом менестрелей в Беверли?
Сегодня я больше не пою!
- Нет, споете, - возразил один из вольных работников. - Эй, госпожа Элиза, принесите-ка
бокал самого лучшего напитка, какой у вас найдется, чтобы Уилл мог прочистить себе
глотку. Продолжайте свою песню, а если нашему клирику с лицом девчонки песня не
нравится - скатертью дорога, пусть возвращается, откуда пришел.
- Нет, постой, не спеши, - вмешался Хордл Джон. - В этом деле есть две стороны.
Может, мой юный товарищ слишком поспешил со своими упреками, ибо он рано попал в
монастырь и мало знает грубые нравы и слова мирян. А все-таки в том, что он сказал,
есть своя правда, ведь вы и сами знаете, что песенка была не из пристойных. Поэтому
я буду защищать его, и на дорогу он не выйдет, и здесь его слух не будет оскорблен.
- Да неужели, ваша высокая и всемогущая милость. - насмешливо отозвался один
из йоменов, - неужели вы и вправду отдаете такой приказ?
- Клянусь пресвятой Девой, - заметил другой, - по-моему, вы оба рискуете очутиться
на дороге в самом близком будущем.
- И вас еще так отделают, что вы и ползти-то по ней будете с трудом, - пригрозил
третий.
- Нет-нет, я уйду! Я уйду! - поспешно заявил Аллейн, увидев, что Хордл Джон неторопливо
засучивает рукав, обнажая руку толщиной с баранью ляжку. - Я не хочу, чтобы вы ссорились
из-за меня.
- Тише, парень, - шепнул ему Джон. - Плевал я на них. Они воображают, будто у
них такая силища, что ее и девать некуда. Стань здесь и освободи мне место.
Оба лесника и вольные работники поднялись со своей скамьи, а госпожа Элиза и
странствующий лекарь бросились между обеими партиями, мягко уговаривая и успокаивая
их; но в эту минуту кто-то резко рванул дверь "Пестрого кобчика", и внимание всей
компании было отвлечено от этой ссоры вновь прибывшим, столь бесцеремонно ввалившимся
к ним гостем.
Глава VI
КАК СЭМКИН ЭЙЛВАРД ДЕРЖАЛ
ПАРИ НА СВОЮ ПЕРИНУ
Это был человек среднего роста, очень массивно и мощно сложенный, грудь колесом,
широченные плечи. Его выдубленное непогодой бритое лицо загорело настолько, что
стало орехового цвета; длинный белый шрам, тянувшийся от левой ноздри к уху, отнюдь
не смягчал резкие черты. Глаза у вошедшего были светлые, проницательные, в них порою
вспыхивало что-то угрожающее и властное, рот выражал твердость и суровость - словом,
это было лицо человека, всегда готового смело встретить опасность. Прямой меч на
боку и военный лук за плечами свидетельствовали о его профессии, а помятый стальной
шлем показывал, что он не в отпуску, а явился прямо с полей сражений. Белый кафтан
с пунцовым изображением льва св. Георгия посередине прикрывал его широкую грудь,
а только что сорванная веточка ракитника, украшавшая шлем, вносила в мрачные, побывавшие
в боях доспехи черточку мягкости и веселости.
- Эй! - воскликнул он, сощурившись, точно сова, от внезапного яркого света. -
С добрым вечером, приятели! Что я вижу? Здесь женщина! Клянусь своей душой!
И он мгновенно обхватил госпожу Элизу за талию и стал пылко целовать. Но, случайно
заметив служанку, он тут же отпустил хозяйку и, приплясывая, бросился следом за
девушкой, которая в смятении вскарабкалась по одной из лестниц и опустила тяжелую
крышку люка на своего преследователя. Тогда он вернулся и снова приветствовал хозяйку
с особой любезностью и удовольствием.
- La petite* перепугалась, - сообщил он. - Ах, c'est l'amour, l'amour**. Проклятая
привычка говорить по-французски, он так и липнет к языку. Надо смыть его добрым
английским элем. Клянусь эфесом, в моих жилах нет ни капли французской крови. Я
истинно английский лучник. Мое имя Сэмкин Эйлвард, и скажу вам, mes amis***, мое
сердце радуется до самого донышка, что я опять ступаю по нашей доброй старой земле.
Я только сегодня сошел с галеры в Хайте и бросился целовать добрую коричневую землю,
как только сейчас целовал тебя, ma belle****, ибо вот уже восемь лет, как я не видел
родины. От одного запаха этой земли я снова оживаю. Но где же мои шестеро мошенников?
Hola, en avant!*****.
______________
* Малютка (франц.).
** Ах, это любовь, любовь (франц.).
*** Друзья мои (франц.).
**** Моя красотка (франц.).
***** Ну-ка, вперед! (франц.)
Услышав его приказ, шестеро молодцов, одетых как обыкновенные поденщики, торжественно
прошествовали в комнату; каждый нес на голове огромный узел. Они выстроились по-военному,
а храбрый воин встал перед ними и, сурово глядя на них, начал проверять узлы.
- Номер один - французская перина с двумя стегаными одеялами.
- Вот, досточтимый сэр, - отозвался один из носильщиков, опуская наземь в углу
объемистый узел.
- Номер два - семь эллов красного турецкого сукна и девять - золотой парчи. -
Положи рядом с первым. Добрая госпожа, прошу тебя, дай каждому из этих людей по
фляге вина или по кружке эля. Номер три - штука белого генуэзского бархата и двенадцать
эллов пунцового шелка. Эй ты, мошенник! Кайма в грязи! Ты, наверно, задел об стену!
- Что вы! Нет! Достойнейший сэр! - воскликнул носильщик и в испуге отпрянул,
ибо лучник смотрел на него свирепым взглядом.
- А я говорю - да, собака! Клянусь тремя царями! У меня на глазах человек испустил
дух, хотя был менее виноват! Если бы тебе самому пришлось пройти через все труды
и муки, через которые прошел я, чтобы заполучить эти вещи, ты был бы поосторожнее.
Клянусь своими десятью пальцами, что за каждую из них заплачено французской кровью
по весу! Номер четыре - кропильница, серебряный кувшин, золотая пряжка и церковный
покров, расшитый жемчугом. Я нашел их, друзья, в церкви Сен-Дени при разграблении
Нарбонны и прихватил с собою, чтобы они не попали в руки злодеям. Номер пять - плащ,
подбитый горностаем, золотой кубок на подставке и с крышкой и шкатулка с розовым
сахаром. Складывай вместе и поаккуратнее. Шесть - денежный ящик, три фунта лимузинских
золотых украшений, пара сапог с серебряными бляшками и, наконец, запас постельного
полотняного белья. Все, подсчет окончен! Вот вам серебряная мелочь - и можете идти!
- Идти куда, достойный сэр? - спросил один из носильщиков.
- Куда? К черту на рога, если пожелаете. Какое мне дело? Ну, ma belle, пора ужинать.
Парочку холодных каплунов и копченой свинины или что хотите и один или два графина
настоящего гасконского. У меня есть кроны в кошельке, моя прелесть, и я намерен
их тратить, а пока вы будете собирать ужин, принесите вина. Buvons*, мои храбрые
парни, каждый из вас чокнется со мной и выпьет бокал до дна.
______________
* Выпьем (франц.).
От такого предложения, в любое время сделанного компании, собравшейся в английской
гостинице, едва ли кто-нибудь откажется. Пустые фляги были унесены и вернулись полными,
так что пена капала через край. Два лесника и три работника торопливо проглотили
свои порции и вышли вместе, ибо жили они далеко, а час был поздний, но остальные
сдвинулись теснее, оставив почетное место справа от менестреля для щедрого гостя.
Тот снял стальной шлем и кольчугу и вместе с мечом, колчаном и луком положил их
в угол поверх своей разнообразной добычи. Сейчас, когда он сидел, вытянув толстые,
несколько кривые ноги к огню, распахнув зеленую куртку и держа в узловатом кулаке
кружку вина, он казался воплощением уюта и доброго товарищества. Его жесткие черты
смягчились, темные завитки густых волос, скрытых до того шлемом, падали на массивную
шею. Ему могло быть лет сорок, хотя изнурительный труд и еще более изнурительные
удовольствия оставили на его лице свои мрачные следы. Аллейн перестал рисовать пестрого
кобчика; все еще держа в руке кисть, он удивленно разглядывал странного гостя, такого
непохожего на всех, кого он встречал до сих пор. В его каталоге человеческих типов
были люди хорошие и плохие, а здесь перед ним сидел человек, то свирепый, то ласковый,
с проклятием на устах и улыбкой во взоре. Как же понять его?
Лучник случайно поднял глаза и заметил вопросительный взгляд, брошенный на него
молодым клириком. Он поднял свой бокал и выпил, весело блеснув белозубой улыбкой.
- A toi, mon garcon!* - воскликнул он. - Наверно, никогда не видел военных, что
так уставился на меня?
______________
* За тебя, мой мальчик! (франц.).
- Никогда не видел, - признался Аллейн. - хотя много слышал об их смелых делах.
- Клянусь эфесом, - воскликнул тот, - если бы ты переплыл через пролив, ты бы
увидел, что солдат на том берегу - как пчел вокруг летка. Ты не смог бы пустить
ни одной стрелы на улицах Бордо, чтобы не попасть в лучника, оруженосца или рыцаря.
Там увидишь больше щитов, чем длиннополых кафтанов.
- А где вы раздобыли все эти красивые штуки? - осведомился Хордл Джон, указывая
на груду вещей в углу.
- Там, где для храброго парня еще немало кой-чего найдется, если он не будет
зевать. Где смельчак всегда хорошо заработает и ему не надо ждать, когда хозяин
заплатит, а стоит лишь протянуть руку и самому о себе позаботиться. Да, вот уж это
приятная, достойная жизнь. И я пью сейчас за моих старых товарищей, да помогут им
святые. Встаньте все, mes enfants*, иначе вас постигнет моя немилость. За сэра Клода
Латура и его Белый отряд!
______________
* Дети мои (франц.).
- За сэра Клора Латура и его Белый отряд! - крикнули путники и выпили до дна
свои бокалы.
- Дружно выпито, mes braves*. Я обязан еще раз наполнить ваши бокалы, раз вы
осушили их, за моих дорогих парней в белых куртках. Hola, mon ange!**. Принеси-ка
еще вина и эля. Как это поется в старинной песне?
______________
* Мои храбрецы (франц.).
** Эй, мой ангел! (франц.).
Пью от души теперь я
За гусиные серые перья
И за родину серых гусей.
Он проревел эти строки хриплым, отнюдь не мелодичным голосом и закончил взрывом
хохота.
- Думаю, что я более способный лучник, чем певец, - сказал он.
- Кажется, я припоминаю этот напев, - заметил менестрель, пробегая пальцами по
струнам. - Надеюсь я не оскорблю вас, ваше преподобие, - обратился он к Аллейну,
язвительно усмехнувшись, - если с любезного разрешения всей компании рискну спеть
эту песню.
Не раз в последующие дни Аллейн Эдриксон снова видел в своем воображении эту
сцену, несмотря на гораздо более странные и потрясающие события, которые вскоре
обрушились на него: краснолицый жирный музыкант кучка людей вокруг него, лучник,
отбивающий пальцем такт, и в центре - мощная широкоплечая фигура Хордла Джона, то
ярко озаренная багровым светом, то исчезающая в тени благодаря прихотливой игре
пламени, - память юноши не раз с восхищением возвращалась к этой картине. В то время
он восторженно дивился тому, как искусно жонглер скрывает отсутствие двух струн
на своем инструменте, и той теплоте и сердечности, с какой исполняет маленькую балладу
о лучнике, тоскующем по своей родине. Баллада звучала примерно так:
Так что ж сказать о луке?
Он в Англии сработан, лук.
Искуснейшие руки
Из тиса выгнули его
Поэтому сердцем чистым
Мы любим наш тис смолистый
И землю тиса своего
Что скажем о веревке?
Веревку в Англии сплели
С терпеньем, со сноровкой.
Веревка лучникам мила.
Пусть чаша идет вкруговую
За нашу кудель золотую.
За край, где конопля росла
Что о стреле мы скажем?
Калили в Англии ее
На страх отрядам вражьим.
Она всех прочих стрел острей...
Пью от души теперь я
За гусиные серые перья
И за родину серых гусей
А что сказать о людях?
Мы в доброй Англии росли
Мы нашу землю любим
Мы лучники, и нрав наш крут
Так пусть же наполнятся чаши -
Мы выпьем за родину нашу,
За край, где лучники живут!*.
______________
* Здесь и далее стихи в переводе Давида Маркиша.
- Отлично спето, клянусь моим эфесом! - восторженно заорал лучник. - Не раз я
слышал по вечерам эту песню в былые военные времена и позднее, в дни Белого отряда,
когда Черный Саймон из Норвича запевал, а четыреста лучших лучников из всех спускавших
стрелу с тетивы громогласно подхватывали припев. Я видел, как старик Джон Хоуквуд,
тот самый, который водил половину отряда в Италию, стоял, посмеиваясь в бороду,
и слушал до тех пор, пока опять не застучали тарелки. Но, чтобы понять весь вкус
этой песни, надо самому быть английским лучником и находиться далеко от родины,
на чужой земле.
В то время как менестрель пел, госпожа Элиза и служанка положили столешницу на
двое козел, потом на ней оказались ложка, вилка, соль, доска для резания хлеба и,
наконец, блюдо с горячим аппетитным кушаньем. Лучник принялся за него, как человек,
умеющий ценить добрую пищу, что не помешало ему, однако, так же весело продолжать
болтовню.
- Все-таки удивительно, - воскликнул он, - почему вы все, здоровенные парни,
сидите дома и почесываете спину, когда за морями вас ждут такие дела! Взгляните
на меня? Велик ли мой труд? Натянуть тетиву, направить стрелу, пустить ее в цель.
Вот и вся песня. То же самое, что вы делаете ради собственного удовольствия воскресными
вечерами на деревенском стрельбище.
- А как насчет жалованья? - спросил один из работников.
- Ты видишь, что дает мне мое жалованье? Ем все самое лучшее и пью всласть, угощаю
друзей и не требую, чтобы угощали меня. На спине моей девчонки застегиваю шелковое
платье. Никогда не будет рыцарь дарить своей даме сердца такие наряды и украшения,
какие дарю я. Что ты скажешь насчет этого, парень? И насчет всех этих вещей в углу?
Ты видишь их собственными глазами. Они из Южной Франции, отняты у тех, с кем я воевал.
Клянусь эфесом! Друзья, мне кажется, моя добыча говорит сама за себя.
- Как видно, это и вправду выгодная служба, - заметил зубодер.
- Tete bleu!*. Ну да, еще бы! А потом не забудьте о возможных выкупах! Взять
хотя бы дело под Бринье года четыре назад, когда наши солдаты прикончили Иакова
Бурбонского и перебили его армию. Почти все наши люди захватили в плен кто графа,
кто барона кто рыцаря. Питер Карсдейл, бывший перед тем, как его перевезли на континент,
обыкновенной неотесанной деревенщиной и по-прежнему ловивший английских блох, наложил
свои лапы на господина Амори де Шатонвиля которому принадлежит половина Пикардии,
и вытянул из него пять тысяч крон, да еще и коня со сбруей. Правда французская шлюха
выманила у Питера деньги так же быстро, как француз уплатил их, но что из этого?
Клянусь звоном струн! Было бы очень плохо, если б деньги существовали не для того,
чтобы их тратить, и куда же, как не на женщин, верно, ma belle?
