Харстон, неустанно трудясь и во всем себе отказывая, сумел основать экспортную
торговую контору. В этом он последовал примеру своего друга. Однако интересы их
столкнуться не могли, поскольку торговые операции Харстона ограничивались Средиземным
морем. Его предприятие росло и процветало, так что в Сити на Харстона посматривали
с уважением. Его единственной дочери Кэт недавно исполнилось семнадцать. Близких
родственников у него не было, если не считать доктора Димсдейла, преуспевающего
врача, практиковавшего в Вест-Энде. Не удивительно, что деловитый Эзра Гердлстон
(а вероятно, и его отец) заинтересовался тем, как умирающий распорядится своим состоянием.
Гердлстон распахнул железную калитку и быстро пошел по усыпанной песком дорожке.
С безоблачных небес осеннее солнце лило золотые лучи на зеленый газон и пестрые
цветочные клумбы. Воздух, листья, птицы - все говорило о жизни, и трудно было представить
себе, что костлявая рука смерти уже готовилась опуститься на того, кому принадлежало
все это. По ступенькам крыльца сходил невысокий толстяк в черном.
- Скажите, доктор - спросил коммерсант, - в каком положении ваш пациент?
- Неужели вы хотите увидеться с ним? - в свою очередь, спросил доктор, с любопытством
поглядывая на землисто-бледное лицо и кустистые брови Гердлстона. - Да, я как раз
иду к нему.
- Это самая заразная форма тифа. Он может умереть в ближайший час, а может протянуть
и до вечера, но надежды нет никакой. Боюсь, он вас не узнает, а помочь ему вы ничем
не можете. Болезнь чрезвычайно заразна, и вы бесцельно подвергнете себя опасности.
Настоятельно рекомендую вам отказаться от своего намерения.
- Однако, доктор, сами вы только что были у него.
- Но ведь это же мой долг.
- И мой, - решительно ответил коммерсант.
Поднявшись по каменным ступеням, он вошел в прихожую. Дверь в большую гостиную
на первом этаже была распахнута, и посетитель увидел зрелище, которое заставило
его на мгновение замедлить шаг. В нише окна сидела молодая девушка; ее миниатюрная
гибкая фигурка поникла, руки были сцеплены на затылке, а локти опирались о маленький
столик, стоявший перед ней. Великолепные каштановые волосы падали густой волной
на белые округлые руки, а изящный изгиб прекрасной шеи привел бы в восторг скульптора,
который искал бы позу для статуи скорбящей богоматери. Доктор только что сообщил
ей страшную весть, и она еще переживала первый пароксизм своего горя - такого мучительного
горя, которое, как понял даже не склонный к сентиментальности коммерсант, отвергает
самую мысль об утешении. Однако находившаяся в комнате борзая, казалось, была иного
мнения: во всяком случае, она положила передние лапы на колени своей молодой хозяйке
и пыталась протиснуть узкую морду между ее руками, чтобы лизнуть ей лицо в знак
собачьего сочувствия. Коммерсант постоял в нерешительности несколько секунд, а потом
поднялся по широкой лестнице, распахнул дверь в спальню Харстона и вошел.
Жалюзи были закрыты, и в комнате царила темнота. В ней стоял едкий запах карболки,
смешанный с кисловатым тяжелым запахом болезни. Кровать находилась в дальнем углу.
Еще не разглядев больного. Гердлстон услышал его хриплое, учащенное дыхание. Увидев
посетителя, сиделка встала со своего места возле кровати, шепнула ему несколько
слов и вышла из спальни. Гердлстон приоткрыл жалюзи, чтобы впустить в комнату немного
света. Большая комната казалась унылой и голой, так как все ковры и занавеси были
убраны, чтобы уменьшить возможность будущей инфекции. Джон Гердлстон тихими шагами
приблизился к кровати и сел рядом со своим умирающим другом.
Страдалец лежал на спине, по-видимому, не сознавая, что происходит вокруг. Остекленевшие
глаза были обращены к потолку, из полуоткрытых запекшихся губ вырывалось хриплое,
прерывистое дыхание. Даже неопытный взгляд коммерсанта сразу различил, что над больным
витает ангел смерти. Неуклюже, потому что нежность не была в его характере, Гердлстон
смочил губку и провел ею по пылающему лбу Харстона. Тот повернул голову, и его взгляд
стал осмысленным и благодарным.
- Я знал, что ты придешь, - сказал он.
- Да, я отправился к тебе, как только мне сообщили о твоем желании.
- Я рад, что ты здесь, - со вздохом облегчения произнес страдалец.
Его изможденное лицо так просветлело, словно даже теперь, на самом пороге смерти,
присутствие старого школьного друга обнадеживало его и ободряло. Вытащив из-под
одеяла исхудалую руку, он положил ее на руку Гердлстона.
- Мне нужно поговорить с тобой, Джон, - сказал он. - Я очень ослабел. Ты хорошо
меня слышишь?
- Да, хорошо.
- Налей мне ложку лекарства вон из этого флакона. После него мысли меньше мешаются.
Я написал завещание. Джон.
- Так, - сказал коммерсант, ставя флакон на место.
- Нотариус составил его сегодня утром. Нагнись пониже - так тебе будет слышнее.
У меня осталось меньше пятидесяти тысяч. Мне следовало бы ликвидировать дело еще
несколько лет назад.
- Я же тебя предупреждал, - сухо перебил его Гердлстон.
- Да, да, конечно. Но я хотел сделать как лучше... Сорок тысяч я оставляю моей
дорогой дочери Кэт.
На лице Гердлстона появилось выражение интереса.
- А остальное? - спросил он.
- Остальное я распорядился разделить поровну среди лондонских школ для бедных.
Мы с тобой оба были в юности бедняками, Джон, и знаем, как много значат такие школы.
На лице Гердлстона как будто отразилось разочарование. Больной очень медленно,
с трудом продолжал:
- Моя дочь получит сорок тысяч фунтов. Но они помещены так, что до совершеннолетия
она ни сама не сможет воспользоваться капиталом, ни уполномочить на это кого-нибудь
другого. У нее нет друзей, Джон, и нет родственников, кроме моего троюродного брата
доктора Джорджа Димсдейла. Она остается совсем одинокой и беззащитной. Умоляю тебя,
возьми ее в свой дом. Обходись с ней, как если бы она была твоей дочерью. А главное,
охрани ее от всех тех, кто будет готов погубить ее юную жизнь, лишь бы завладеть
ее состоянием. Обещай мне это, старый друг, и я умру счастливым.
Коммерсант ничего не ответил. Его густые брови задумчиво сошлись на переносице,
а лоб прорезали глубокие морщины.
- Ты единственный праведный и справедливый человек среди тех, кого я знаю, -
продолжал страдалец. - Дай мне воды, у меня совсем пересохло во рту. И если, чего
да не допустит бог, моя милая девочка умрет до того, как выйдет замуж, тогда...
- Больной задохнулся и умолк.
- Ну, что тогда?
- Тогда, мой старый друг, ее состояние перейдет к тебе, потому что никто не сумеет
распорядиться им лучше тебя. Таковы условия моего завещания. Но ты будешь беречь
и лелеять Кэт, как берег бы и лелеял ее я сам. Она нежный цветок, Джон, и слишком
слаба, чтобы остаться без защиты. Обещай мне, что ты поможешь ей. Ты обещаешь?
- Обещаю, - ответил Джон Гердлстон глубоким голосом. Он встал и нагнулся совсем
низко, чтобы расслышать слова умирающего.
Харстон быстро слабел. Он с трудом указал на лежащую на столе книгу в коричневом
переплете.
- Возьми ее в руки, - сказал он.
Коммерсант взял книгу.
- А теперь повторяй за мной: я клянусь и торжественно обязуюсь...
- Я клянусь и торжественно обязуюсь...
- ...лелеять и охранять, как если бы она была моей собственной дочерью... - донесся
дрожащий голос с кровати.
- ...лелеять и охранять, как если бы она была моей собственной дочерью... - повторил
глубокий бас коммерсанта.
- ...Кэт Харстон, дочь моего покойного друга...
- ...Кэт Харстон, дочь моего покойного друга...
- ...И как я поступлю с ней, так да поступит со мной моя собственная плоть и
кровь!
Голова больного бессильно упала на подушку.
- Благодарение богу, - пробормотал он, - теперь я могу умереть спокойно.
- Отврати свои мысли от суеты и праха этого мира, - сурово сказал Джон Гердлстон,
- и устреми их на то, что вечно и не подвластно смерти.
- Ты уже уходишь? - грустно спросил больной, увидев, что коммерсант взял свою
шляпу и палку.
- Да, я должен идти. У меня в шесть часов свидание в Сити, на которое я не могу
не явиться.
- И у меня свидание, на которое я не могу не явиться, - прошептал умирающий со
слабой улыбкой.
- Я сейчас же пошлю к тебе сиделку, - сказал Гердлстон, - прощай.
- Прощай. Да благословит тебя бог, Джон.
Крепкая, сильная рука здорового человека на мгновение сжала ослабевшие горячие
пальцы больного. А потом Джон Гердлстон тяжелым шагом спустился по лестнице, и на
этом закончилось последнее прощание друзей, чья дружба длилась сорок лет.
Коммерсант явился на свое свидание в Сити вовремя, но задолго до того как он
добрался туда, Джон Харстон отправился на то последнее ужасное свидание, вестник
которого - Смерть.
ГЛАВА II
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ A LA MODE*
______________
* По моде (франц.).
Было пасмурное октябрьское утро. Со времени вышеописанных событий прошло несколько
недель. Сумрачный городской воздух казался еще более сумрачным сквозь матовые стекла
конторы на Фенчерч-стрит. Гердлстон, такой угрюмый и серый, словно он был воплощением
осенней погоды, склонился над своим столом красного дерева.
Перед началом дневных трудов он отмечал в развернутом перед ним длинном списке
биржевые курсы тех товаров, в которые были вложены капиталы фирмы. В кресле напротив
него сидел, развалясь, его сын Эзра: лицо молодого человека несколько опухло, а
под глазами виднелись темные круги, потому что он веселился почти до утра, а теперь
расплачивался за это.
- Фу! - воскликнул его отец, с отвращением оглядываясь на него. - Ты уже пил,
хотя еще только утро.
- По дороге в контору я выпил коньяку с сельтерской, - равнодушно ответил Эзра.
- Нужно же было взбодриться.
- Молодому человеку твоих лет вообще незачем взбадриваться. У тебя прекрасное
здоровье, но не следует подвергать его таким испытаниям. Ты вернулся, должно быть,
очень поздно. Я сам лег спать почти в час.
- Я играл в карты с майором Клаттербеком и еще кое с кем. Мы засиделись допоздна.
- С майором Клаттербеком?
- Да.
- Мне не нравится, что ты так много времени проводишь в обществе этого человека.
Он пьет, играет в азартные игры - такое знакомство не принесет тебе пользы. Какую
пользу он принес самому себе? Поберегись, а не то он тебя оберет! - Но, взглянув
на смуглое хитрое лицо сына, коммерсант почувствовал, что подобное предупреждение
излишне.
- Не беспокойтесь, отец, - обиженно ответил Эзра. - Я уже достаточно взрослый,
чтобы уметь выбирать друзей.
- Но зачем тебе такой друг?
- Мне нравится знакомиться с людьми, принадлежащими к этому классу. Вы преуспевающий
коммерсант, отец, но вы... Ну, в обществе вы мне особенно помочь не можете. Тут
нужен человек, который знает там все ходы и выходы, - человек вроде майора. А когда
я смогу обойтись без него, я сразу дам ему это понять.
- Ну, поступай как знаешь, - коротко ответил Гердлстон.
Этот суровый и безжалостный человек имел только одну слабость. Еще с тех пор,
когда его сын был совсем мальчиком, все споры между ними заканчивались этой фразой.
- Однако сейчас время заниматься делом, - продолжал коммерсант. - Ну так и будем
заниматься делом. Я вижу, что иллинойсские стояли вчера на ста двенадцати пунктах.
- Сегодня утром они стоят на ста тринадцати.
- Как, ты уже побывал на бирже?
- Да, я зашел туда по пути в контору. Я бы попридержал их. Они будут подниматься
еще несколько дней.
Старший партнер сделал пометку на полях списка.
- Хлопок, какой у нас есть, мы пока придержим, - сказал он.
- Нет, продавайте немедленно, - решительно ответил Эзра. - Вчера вечером, а вернее,
сегодня утром, я видел молодого Феверстона из Ливерпуля. Разобрать, что говорил
этот дурак, было трудно, но, во всяком случае, ясно одно: в ближайшее время хлопок
упадет.
Гердлстон сделал в списке еще одну пометку. Он давно уже без колебаний следовал
советам сына, так как долгий опыт показал ему, что они всегда были основательны.
- Возьми этот список, Эзра, - сказал он, протягивая ему лист. - и просмотри его.
Если заметишь что-нибудь, что требует перемен, сделай пометку.
- Я займусь этим в конторе, - заметил его сын. - Надо же приглядывать за лентяями-клерками.
Гилрею не под силу держать этих бездельников в руках.
В дверях Эзра столкнулся с пожилым джентльменом в белом жилете - тот как раз
собирался войти и от плеча Эзры отлетел прямо на середину кабинета, где обменялся
со старшим Гердлстоном самым сердечным рукопожатием. Судя по любезности, с которой
последний приветствовал своего посетителя, это, несомненно, был человек влиятельный.
И действительно, коммерсанта навестил не кто иной, как известный филантроп мистер
Джефферсон Эдвардс, член парламента от Мидлхерста, чья подпись на векселе не многим
уступала в солидности подписи самого Ротшильда.
- Как поживаете, Гердлстон, как поживаете? - восклицал гость, утирая лицо носовым
платком. (Он был невысок, суетлив и отличался резкими, нервными манерами.) - Как
всегда в трудах, э? Ни минуты безделья. Удивительный человек. Ха-ха, удивительный!
- Вы как будто разгорячились, - ответил коммерсант, потирая руки. - Разрешите
предложить вам кларета. У меня в шкафу найдется бутылочка.
- Нет, благодарю вас, - ответил гость, глядя на главу фирмы, как на какую-то
ботаническую диковинку. - Необычайный человек! В Сити вас называют "Железный Гердлстон".
Хорошее прозвище, ха-ха, превосходное - железо, жесткое на вид, но мягкое здесь,
мой дорогой сэр. - Филантроп постучал тростью себя по груди в том месте, где расположено
сердце, и громко рассмеялся, а его угрюмый собеседник слегка улыбнулся и наклонил
голову, благодаря за комплимент.
- Я пришел сюда просителем, - сообщил мистер Джефферсон Эдвардс, извлекая из
внутреннего кармана внушительный список. - И знаю, что пришел туда, где проситель
не встретит отказа. "Общество по эволюции туземного населения", дорогой мой, и для
того, чтобы учредить его, требуется лишь несколько сотен фунтов. Благородная цель,
Гердлстон, чудесная задача!
- Но какова же цель? - спросил коммерсант.
- Ну, эволюция туземцев, - слегка растерявшись, ответил Эдвардс. - Так сказать,
дарвинизм на практике. Заставить их эволюционировать в высшие типы и в конце концов
сделать их всех белыми. Профессор Уилдер прочел нам об этом лекцию. Я пришлю вам
экземпляр "Таймса" с отчетом о ней. Он говорил про их большие пальцы. Они не могут
загнуть их на ладонь, и у них есть рудименты хвоста - то есть были... до тех пор,
пока не исчезли благодаря образованию. Волосы на спине они вытерли, прислоняясь
к деревьям. Изумительно! Им требуется только немножко денег.
