- Многие так говорят, - недоверчиво проворчал фон Баумсер.
- А я все-таки верю в свою систему, - упорствовал майор. - Послушайте, дружище,
мне же всегда черт знает как везло в карты. Конечно, я в первую очередь полагаюсь
на умение играть, но то, что мне везет, - это само собой. Помнится, как-то раз в
штиль я на целых две недели застрял в Бискайском заливе на маленьком транспортном
суденышке. Мы со шкипером старались убить время, играя в наполеон. Ну, сначала играли
по маленькой, а потом ставки стали расти, потому что шкиперу хотелось отыграться.
К концу второй недели все, что он имел, перешло ко мне. "Слушай, Клаттербек, - сказал
он наконец, и вид у него при этом был довольно жалкий, - это судно более чем наполовину
принадлежит мне. Я основной его хозяин. Ставлю мою долю в этом судне против всего,
что я тебе проиграл". "Идет!" - сказал я, стасовал, дал ему снять и сдал. У него
туз и три старших козыря, и он объявил "четыре", а у меня - четыре маленьких козыря!
"Жаль мне моих кредиторов!" - сказал он, бросая карты на стол. Черт побери! Я уходил
в это плавание бедным капитаном, почти без гроша, а возвратился в порт с неплохими
денежками в кармане да еще на собственном судне. Ну, что вы скажете?
- Вундербар! - воскликнул немец. - А что же шкипер?
- Коньяк и белая горячка, - изрек майор между двумя затяжками. - На пути домой
прыгнул за борт где-то возле мыса Финистерре. Страшная штука карточная игра, когда
тебе не везет.
- Ах, готт! А эти два ножа, там, на стене, - один прямой, а другой кривой. Они
тоже с какой-нибудь историей?
- Так, эпизод, - небрежно бросил майор. - Странная история, но истинная правда.
Видел собственными глазами. Во время Афганской кампании я конвоировал обоз с боеприпасами,
который надо было переправить через перевал, а мы тогда были окружены со всех сторон
этими разбойниками - горцами-афридиями. У меня под командованием было пятьдесят
солдат из двадцать седьмого пехотного полка и один сержант. А у афридиев был вождь,
здоровенный такой детина, он стоял на скале, вон с тем самым, длинным, ножом в руке
и всячески поносил наших солдат. А мой сержант был очень ловкий, сметливый, маленький
такой темнокожий малый, и он не стерпел этой наглости. Да, черт побери! Он швырнул
свое ружье на землю, вытащил вот тот, кривой, нож - это ножи гурков - и бросился
на того здоровенного горца. И мы и наш неприятель прекратили стрельбу - стали наблюдать,
как они сражаются. Когда наш сержант полез на скалу, их вождь бросился к нему и
со всей силой нанес удар. Да, черт побери! Мне уже показалось, что кончик его ножа
торчит между лопатками нашего сержанта! Но только тому удалось увернуться от ножа,
и в то же мгновение он нанес вождю такой удар снизу вверх, что поднял его на воздух,
и тут мы все увидели, что афридий уже похож на овечью тушу, вывешенную перед входом
в лавку мясника. Он был рассечен ножом от низа живота до горла! Это зрелище нагнало
такого страху на всех остальных негодяев, что они припустились улепетывать от нас
во весь дух. Я взял себе нож убитого вождя, а сержант продал мне свой за несколько
рупий, и вот теперь они оба здесь. Когда рассказываешь, это не очень получается
занятно, но там было на что поглядеть. Я бы на этого вождя поставил три против одного.
- Никудышная была дисциплина, никудышная, - заметил фон Баумсер. - Вышел из строя
и бросился куда-то с ножом, да наш унтер-офицер Критцер, как дать попить, взбесился
бы. - Фон Баумсер служил когда-то в прусской армии и все еще хорошо помнил годы
муштры.
- Вашим упрямым колбасникам пришлось бы хлебнуть лиха в этих горах, - отвечал
майор. - Там каждый должен был действовать на свой страх и риск. Хочешь - лежи,
хочешь - стой, хочешь - делай все, что тебе вздумается, только не беги. В такой
войне вся дисциплина летит к чертям.
- Ну да, это то, что у вас называется война партизанская, - сказал фон Баумсер
не без горделивого сознания, что он овладел этим мудреным иностранным словом. -
А все же дисциплина - прекрасная вещь, отличная. Я вот помню: во время большой войны
- нашей войны с Австрией - мы изготовили мину, и была надобность ее испытать. Поставили
часового - там, где зарыли мину, - а потом фитиль подожгли, а часового снять забыли.
Часовой хорошо понимал, что порох под ним сейчас взорвется и его на воздух поднимет,
но он ведь не получал другой приказ на место первый приказ и потому остался на посту
до самого взрыва. Больше его никто не видел. И, может, и не вспомнили бы, что он
там стоял, только нашли его нагельгевер*. Вот это был настоящий солдат! Оставайся
он живой, его бы поставили командовать ротой.
______________
* Игольчатое ружье (нем.).
- Его бы поместили за решетку в сумасшедший дом, останься он в живых, - раздраженно
сказал ирландец. - Эй, кто это там?
Последнее относилось к появившейся в дверях служанке из пансиона напротив; в
руках у нее был поднос с маленьким розовым конвертиком, на котором чрезвычайно изящным
женским почерком было начертано: "Майору Тобиасу Клаттербеку Ее Величества сто девятнадцатого
пехотного полка, в отставке".
- А! - воскликнул фон Баумсер, посмеиваясь в свою рыжую бороду. - Послание от
женщины! Вы, как это у вас, англичан, говорится, - хитрый лисец... или, как это...
лисий хитрец, ну, сами понимаете.
- Это касается и вас тоже. Слушайте: "Миссис Лавиния Скэлли шлет поклон майору
Тобиасу Клаттербеку и его другу мистеру Зигмунду фон Баумсеру и надеется, что они
окажут ей честь своим посещением во вторник в восемь часов вечера, дабы она имела
возможность представить их своим друзьям". Там будет бал, - заметил майор. - Теперь
понятно, зачем им понадобилась арфа и все эти столы, и стулья, и корзины с вином,
которые тащили туда сегодня все утро.
- А вы пойдете?
- Разумеется, я пойду, и вы пойдете тоже. Давайте-ка пошлем ответ.
Итак, радушное приглашение миссис Скэлли было принято, о чем она без промедления
и была поставлена в известность.
Никогда еще в комнатах верхнего этажа пансиона миссис Робинс не производилось
такой яростной чистки одежды и наведения такого глянца на башмаки, как это имело
место два вечера спустя в тихой спальне двух холостяков. Ухаживание майора за вдовой
продолжалось с неослабной энергией с того самого дня, когда он позволил себе сделать
первые смелые шаги в этом направлении, однако протекало оно не без трудностей и
приносило не слишком обнадеживающие результаты. При каждой случайной встрече с прелестной
соседкой майор очаровывался ею все больше и больше, но не имел возможности узнать,
разделяет ли она его чувства. Приглашение на бал обещало, по-видимому, что теперь
он получит эту возможность, к которой так стремился, и, стоя перед зеркалом и добиваясь,
чтобы вид воротничка и галстука мог его удовлетворить, бравый майор принимал самые
непреклонные решения одно за другим. Фон Баумсер, облаченный в долгополый сюртук
устарелого покроя, сильно лоснившийся на локтях и плечах, присев на краешек кровати,
с завистью и восторгом взирал на безупречный наряд своего приятеля.
- Ловко сел, - заметил он, имея в виду сюртук майора.
- Это от Пула, - небрежно уронил майор.
- А я так свой еще ни разу не носил здесь, в Англии, - сказал фон Баумсер. -
Правду вам рассказать, я ведь маленький охотник к этим танцам и обедам, сами знаете.
А ради вас я с охотой пойду туда. Упаси меня бог обидеть симпатию моего друга. Ну,
а когда идти - надо идти, как положено джентльмену. - И он с удовольствием окинул
взглядом свою поношенную черную пару.
- Однако, друг мой, - воскликнул майор, уже завершивший к этому времени свой
туалет, - у вас галстук торчит из-под левого уха! Это, правда, придает вам несколько
причудливый и живописный вид, но тем не менее галстуку там все же не место. Точно
вам пришпилили ярлык для продажи.
- Если я галстук не сдвину немного на сторону, из-под бороды его никто не увидит,
- кротко объяснил немец. - Но раз вы говорите, его надо спрятать, пусть будет спрятан
по-вашему. А как вам нравятся мои запонки? У вас, я вижу, золотые, но у меня тоже
из перламетра...
- Из перламутра, - смеясь, сказал майор. - Что ж, запонки вполне сойдут. Черт
побери, какая уйма экипажей уже стоит у их подъезда! - продолжал он, отодвинув край
шторы и глянув в окно. - Все комнаты освещены, и я слышу, как настраивают инструменты.
Пожалуй, надо идти и нам.
- В таком случае форвертс! - решительно сказал фон Баумсер, и приятели направились
к дверям, один из них - с твердым решением узнать свою судьбу еще до наступления
ночи.
ГЛАВА XXIX
БОЛЬШОЙ БАЛ В ПАНСИОНЕ МОРРИСОН
Никогда еще за все время существования пансиона Моррисон не видели там таких
оживленных приготовлений к балу. Сама хозяйка предалась этим приготовлениям душой
и телом, и все жильцы, получив приглашение для себя и своих друзей, старались как
могли, чтобы вечер удался на славу. В большой гостиной произвели генеральную уборку
и натерли пол, доведя его до неслыханного совершенства, в чем тотчас пришлось убедиться
поварихе, которая, вбежав в гостиную, со всего размаха упала навзничь и с такой
стремительностью описала при этом в воздухе полукруг, что уже наперед затмила все
чудеса проворства, какие предстояло показать танцорам вечером на балу. Вестибюль
был с большим вкусом декорирован и превращен в столовую, а в нескольких маленьких
комнатках зажгли свет и гостеприимно распахнули двери, чтобы они могли служить местом
отдыха для тех, кто почувствует себя утомленным. В маленькой гостиной раскинули
два карточных стола и позаботились о прочих забавах для любителей сидячих развлечений.
Торжественный конклав всех жильцов во главе с миссис Моррисон, собравшись, пришел
к заключению, что все выглядит чрезвычайно заманчиво и бал, несомненно, сделает
честь пансиону.
Съехавшиеся гости были столь же разнообразны, как и поданные к столу вина, хотя,
быть может, и не столь отборны. Широкое гостеприимство миссис Скэлли распространилось,
как уже было отмечено выше, не только на ее друзей, но и на друзей ее соседей по
пансиону, так что помещение его стало заполняться очень быстро, и к девяти часам
для танцоров уже почти не оставалось места. Беспрерывным потоком к подъезду с грохотом
подкатывали пролетки и кабриолеты и освобождались от своего груза. Поперек тротуара
перед крыльцом была постелена ковровая дорожка - "совсем как у королей", заметила
повариха, - а стоявший в дверях зеленщик выглядел столь торжественно и величественно
в своем великолепном одеянии, что собственные кочаны капусты, вероятно, могли бы
его не признать. Как ливрейный лакей он обладал только одним крупным недостатком:
был туговат на ухо и, стараясь возместить этот недостаток, фантастически перевирал
все, что ему говорилось, с самыми неожиданными порой результатами. Так, например,
когда он, возвещая о прибытии одного весьма азартного игрока, капитана Сампергай,
громогласно объявил, что прибыл капитан Самсебепомогай, все сочли, что это было
не очень-то любезно, так как слишком походило на истину. Едва успело общество оправиться
от этого маленького конфуза, как появились двое наших холостяков.
Миссис Скэлли, одетая с большим вкусом в черный шелк и кружева, стояла в дверях
гостиной, принимая гостей, и выглядела в высшей степени прелестно и обольстительно.
Так, во всяком случае, думал майор, когда он, приблизившись к ней, пожал ей руку
и ловко ввернул галантный комплимент.
- Разрешите мне представить вам моего друга господина фон Баумсера, - добавил
он.
Миссис Скэлли одарила немца такой очаровательной улыбкой, что сразу покорила
сердце этого тевтона.
- Возьмите вон там программку, - сказала она. - Если не ошибаюсь, первый танец
- кадриль. Нет, благодарю вас, майор, я должна остаться здесь, иначе кто же будет
принимать гостей. - И она поспешила навстречу вновь прибывшим гостям, а майор и
фон Баумсер отправились искать себе партнерш.
Танцы были разнообразны, и веселье било ключом. Вальс исполнялся на всевозможные
лады: если акцизный чиновник мистер Сноддер танцевал по старинке на три счета, как
и положено, то молодой Баклбери из банка, отвоевав местечко точнехонько под люстрой,
с невероятной скоростью вращал себя и партнершу вокруг своей оси, отчего они казались
парой жуков, насаженных на одну булавку, а мистер Смит из медицинского колледжа
медленно кружился в вальсе с мисс Кларой Тиммс, и на лицах у них застыло то мучительно-напряженное,
сосредоточенное выражение, которое появляется в танце на лицах всех англичан, создавая
впечатление, что их ноги вдруг по собственному почину бросились отплясывать что-то
и повлекли за собой тело совершенно против его воли. Танцевал и наш майор, которому
все-таки удалось заполучить миссис Скэлли и который, как и подобает бравому офицеру,
прокладывал себе путь в толпе танцующих с легкостью, изобличавшей многолетний опыт.
В это же время в другом конце зала фон Баумсер с широкой улыбкой на лице проделывал
какие-то па с пожилой дамой, прижатой, словно банджо, где-то под правой подмышкой.
Короче говоря, все веселились до упаду, и вальс сменялся полькой, и полька мазуркой
в таком темпе, что ряды танцующих слегка поредели за счет тех, кто послабее, а музыканты
показали свою выносливость.
Но вот открылись двери карточной комнаты, куда и направилась вдова Скэлли вместе
с майором и еще кое-кто из гостей постарше, для которых темп танца оказался слишком
бурным. Здесь все выглядело чрезвычайно уютно, вокруг квадратных столов были чинно
расставлены стулья, и на зеленом сукне сверкающими веерами раскинулись колоды карт.
Майор и хозяйка дома играли против капитана Сампергая и одного пожилого джентльмена,
приехавшего из Ламбета, и по окончании игры бравый капитан и его партнер поднялись
из-за стола с облегченными карманами и опечаленной душой, что явилось довольно неожиданным
ударом для капитана, рассчитывавшего немного поправить здесь свои дела и никак не
ожидавшего встретить в лице майора такого понаторелого в этом искусстве ветерана.
Затем наш бравый воин вместе с капитаном играли против хозяйки дома и еще одной
дамы, и на этот раз наш прожженный хитрец - майор - умудрился проигрывать, и при
том весьма естественно, и расплачиваться крайне непринужденно и галантно, с изысканнейшими
комплиментами и маленькими восторженными спичами по адресу своих противниц, что
явно произвело сильное впечатление на партнершу вдовы, но, как ни странно, отнюдь
не понравилось самой вдове. После этого игроки парами направились ужинать и обнаружили,
что танцоры уже завладели столом, в результате чего снова возникла небольшая суматоха
и давка, заставившая отбросить всякую церемонность и чопорность и весьма способствовавшая
тому, чтобы непринужденное веселье не пошло на убыль.
