- А мне можно прийти туда? - поспешил я спросить.
- Разумеется... разумеется, можно, - радушно ответил профессор.
Его любезность была почти так же ошеломительна, как и грубость. Чего стоила одна
его благодушная улыбка! Глаз почти не стало видно, а щеки вспухли, превратившись
в два румяных яблочка, подпертые снизу черной бородой.
- Обязательно приходите. Мне будет приятно знать, что у меня есть по крайней
мере один союзник в зале, хоть и весьма беспомощный и несведущий в вопросах науки.
Народу соберется, вероятно, много, так как Уолдрон пользуется большой популярностью,
несмотря на то, что он шарлатан чистейшей воды. Так вот, мистер Мелоун, я уделил
вам гораздо больше времени, чем предполагал. Отдельная личность не может монополизировать
то, что принадлежит всему человечеству. Буду рад увидеть вас сегодня вечером на
лекции. А пока разрешите вам напомнить, что материал, с которым я вас ознакомил,
ни в коей мере не подлежит огласке.
- Но мистер Мак-Ардл... это наш редактор... потребует от меня отчета о беседе
с вами.
- Скажите ему первое, что придет в голову. Между прочим, можете намекнуть, что,
если он пришлет ко мне кого-нибудь еще, я явлюсь к нему сам, вооружившись хорошей
плеткой. Во всем остальном полагаюсь на вас: ни слова в печати! Так, прекрасно.
Значит, в восемь тридцать - в Зоологическом институте.
Он помахал мне на прощание рукой. Я увидел в последний раз его румяные щеки,
волнистую иссиня-черную бороду, дерзкие глаза и вышел из комнаты.
Глава V. ЭТО ЕЩЕ НЕ ФАКТ!
То ли на мне сказался физический шок, полученный в первый мой визит к профессору
Челленджеру, то ли тут сыграло роль моральное потрясение- результат второго визита,
но, очутившись снова на улице, я почувствовал, что как репортер я совершенно деморализован.
Голова у меня разламывалась от боли, и все же в мозгу, не утихая ни на минуту, стучала
мысль, что этот человек говорит правду, значение которой трудно переоценить, и что
когда мне будет позволено использовать его рассказ для статьи, наша газета получит
сенсационный материал. Увидев на углу кэб, я вскочил в него и поехал в редакцию.
Мак-Ардл, как всегда, был на своем посту.
- Ну? - нетерпеливо крикнул он. - Говорите, сколько вам надо строк? У вас такой
вид, молодой человек, точно вы явились сюда прямо с поля битвы. Неужели без драки
не обошлось?
- Да, сначала мы немножко не поладили.
- Вот человек! Ну, а потом?
- Потом он образумился, и беседа прошла мирно. Но мне ничего не удалось у него
выудить, даже для маленькой заметки.
- Это как сказать! А подбитый глаз разве не материал для заметки? Довольно ему
нас терроризировать, мистер Мелоун! Поставим его на место. Завтра же помещу статейку,
от которой ему жарко станет. Дайте мне только материал, и я раз и навсегда заклеймлю
этого субъекта. "Профессор Мюнхгаузен. - что вы скажете о такой шапке? "Воскресший
Калиостро.! Вспомним всех мистификаторов и шарлатанов, которых знала история. Он
у меня получит сполна за все свои мошенничества!
- Я бы не советовал, сэр.
- Почему?
- Потому что этот человек совсем не мошенник.
- Как! - взревел Мак-Ардл. - Вы что же, поверили его россказням про мамонтов,
мастодонтов и морского змея?
- По-моему, у него этого и в мыслях нет. Во всяком случае, я ничего такого не
слышал. Но мне теперь совершенно ясно, что Челленджер может внести нечто новое в
науку.
- Тогда о чем же вы думаете? Садитесь и пишите статью,
- Я бы рад написать, да он обязал меня хранить все в тайне и только при этом
условии согласился говорить со мной. - Я изложил в двух-трех словах рассказ профессора.
- Видите, как обстоит дело?
Физиономия Мак-Ардла выразила глубочайшее недоверие.
- Тогда займемся этим заседанием, мистер Мелоун, - сказал он, наконец. - Уж в
нем-то, наверное, нет ничего секретного. Другие газеты вряд ли им заинтересуются,
потому что о лекциях Уолдрона писалось уже сотни раз, а о том, что там собирается
выступить Челленджер, никто и не подозревает. Если нам повезет, мы получим сенсационный
материал. Во всяком случае, поезжайте туда и представьте мне подробный отчет. До
двенадцати часов придержу для вас свободную колонку.
Мне предстоял хлопотливый день, поэтому я решил пообедать в клубе пораньше и,
пригласив за столик Тарпа Генри, рассказал ему вкратце о своих приключениях. С его
худого смуглого лица не сходила скептическая улыбка, а когда я признался, что профессор
убедил меня в своей правоте, Тарп не выдержал и громко захохотал.
- Дорогой мой друг, таких чудес в жизни не бывает! Где это видано, чтобы люди
случайно натыкались на величайшие открытия, а потом теряли все вещественные доказательства?
Предоставьте сочинять небылицы романистам. По части ловких проделок ваш профессор
заткнет за пояс всех обезьян в зоологическом саду. Ведь это же невероятная чушь!
- А художник-американец?
- Вымышленная фигура.
- Я же сам видел его альбом!
- Это альбом Челленджера.
- Значит, вы думаете, что рисунок тоже его собственный?
- Ну, конечно! А чей же еще?
- А фотографические снимки?
- На них ведь ничего не видно. Вы же сами говорите, что разглядели только какую-то
птицу.
- Птеродактиля.
- Да, если верить его словам. Вы поддались внушению и поверили,
- Ну, а кости?
- Первую он извлек из рагу, вторую смастерил собственными руками. Нужны только
известная смекалка да знание дела, а тогда все что угодно сфальсифицируешь - и кость
и фотографический снимок.
Мне стало как-то не по себе. Может быть, действительно я слишком увлекся? И вдруг
меня осенила счастливая мысль.
- Вы пойдете на эту лекцию? - спросил я.
Тарп Генри на минуту задумался.
- Ваш гениальный Челленджер не пользуется особой популярностью, - сказал он.
- С ним многие не прочь свести счеты. Пожалуй, во всем Лондоне не найдется другого
человека, который вызывал бы к себе такое неприязненное чувство. Если на лекцию
прибегут студенты-медики, скандалов там не оберешься. Нет, что-то мне не хочется
идти в этот сумасшедший дом.
- По крайней мере отдайте ему должное - выслушайте его.
- Да, пожалуй, справедливость этого требует. Хорошо, буду вашим компаньоном на
сегодняшний вечер.
Когда мы подъехали к Зоологическому институту, я увидел, что сверх моих ожиданий
народу на лекцию собирается много. Электрические кареты одна за другой подвозили
к подъезду седовласых профессоров, а более скромная публика потоком вливалась в
сводчатые двери, свидетельствуя о том, что в зале будут присутствовать не только
ученые, но и представители широких масс. И в самом деле, стоило нам занять места,
как мы сразу убедились, что галерея и задние ряды ведут себя более чем непринужденно.
Там сидели, судя по всему, студенты-медики. Вероятно, все крупные больницы отрядили
сюда своих практикантов. Публика была настроена добродушно, но за этим добродушием
крылось озорство. То и дело раздавались обрывки популярных песенок, распеваемых
хором и с большим подъемом, - весьма странная прелюдия к научной лекции! Склонность
аудитории к бесцеремонным шуткам ясно давала себя чувствовать. Это сулило в дальнейшем
массу развлечений для всех, кроме тех лиц, к кому эти сомнительные шутки должны
были непосредственно относиться.
Например, как только на эстраде появился доктор Мелдрам в своем знаменитом цилиндре
с изогнутыми полями, со всех сторон раздались дружные крики: "Вот так ведро! Где
вы его раздобыли?." Старик сейчас же стащил цилиндр с головы и украдкой сунул его
под кресло. Когда страдающий подагрой профессор Уэдли заковылял к своему месту,
шутники, к его величайшему смущению, хором осведомились о том, не болит ли у профессора
пальчик на ноге. Но самый горячий прием был оказан моему новому знакомцу, профессору
Челленджеру. Чтобы добраться до своего места - крайнего в первом ряду, - ему пришлось
пройти через всю эстраду. Как только его черная борода показалась в дверях, аудитория
разразилась такими бурными приветственными криками, что я подумал: опасения Тарпа
Генри подтвердились - публику привлекла сюда не столько сама лекция, сколько возможность
посмотреть на знаменитого профессора, слухи о выступлении которого, по-видимому,
успели разнестись повсюду.
При его появлении в передних рядах, занятых хорошо одетой публикой, раздались
смешки - на сей раз партер относился сочувственно к бесчинству студентов. Публика,
приветствовала Челленджера оглушительным ревом, точно хищники в клетке зоологического
сада, заслышавшие вдали шаги служителя в час кормежки. В этом реве ясно звучали
неуважительные нотки, но, в общем, шумный прием, оказанный профессору, выражал скорее
интерес к нему, чем неприязнь или презрение. Челленджер улыбнулся устало и снисходительно,
как улыбается добродушный человек, когда на него налетает свора тявкающих щенков,
потом медленно опустился в кресло, расправил плечи, любовно погладил бороду и, прищурившись,
надменно глянул в переполненный зал. Рев еще не успел стихнуть, как на эстраде появились
председатель, профессор Рональд Меррей, и лектор, мистер Уолдрон. Заседание началось.
Надеюсь, профессор Меррей извинит меня, если я упрекну его в том, что он страдает
недостатком, свойственным большинству англичан, а именно - невнятностью речи. По-моему,
это одна из загадок нашего века. Почему люди, которым есть что сказать, не желают
научиться говорить членораздельно? Это так же бессмысленно, как переливать драгоценную
влагу через трубу с закрытым краном, отвернуть который до конца можно без всякого
труда.
Профессор Меррей обратился с несколькими глубокомысленными замечаниями к своему
белому галстуку и графину с водой, затем шутливо подмигнул серебряному канделябру,
стоявшему по правую его руку, и опустился в кресло, уступив место известному популярному
лектору мистеру Уолдрону, которого публика встретила аплодисментами. Физиономия
у мистера Уолдрона была мрачная, голос резкий, манеры заносчивые, но он обладал
даром усваивать чужие мысли и преподносить их непосвященным в доступной и даже увлекательной
форме, расцвечивая свои доклады множеством шуток на самые, казалось бы, неподходящие
темы, так что в его изложении даже перемещение равноденствий или эволюция позвоночных
приобретали юмористический характер.
В простой, а подчас и живописной форме, которой не мешала научность терминологии,
лектор развернул перед нами картину возникновения мира, взятую как бы с высоты птичьего
полета. Он говорил о земном шаре - огромной массе светящегося газа, пылавшей в небесной
сфере. Потом рассказал, как эта масса начала охлаждаться и застывать, как образовались
складки земной коры, как пар превратился в воду. Все это было постепенной подготовкой
сцены к той непостижимой драме жизни, которой предстояло разыграться на нашей планете.
Перейдя к возникновению всего живого на Земле, мистер Уолдрон ограничился несколькими
туманными, ни к чему не обязывающими фразами. Можно почти с уверенностью сказать,
что зародыши жизни не выдержали бы первоначальной высокой температуры земного шара.
Следовательно, они возникли несколько позже. Откуда? Из остывающих неорганических
элементов? Весьма вероятно. А может статься, они были занесены извне каким-нибудь
метеором? Вряд ли. Короче говоря, даже мудрейшие из мудрых не могут сказать ничего
определенного по этому вопросу. Пока что нам не удается создать в лабораторных условиях
органическое вещество из неорганического. Наша химия не в силах перебросить мост
через ту пропасть, которая отделяет живую материю от мертвой. Но природа, оперирующая
огромными силами на протяжении многих веков, сама является величайшим химиком, и
ей может удаться то, что непосильно для нас. И больше тут сказать нечего.
Вслед за этим лектор перешел к великой шкале животной жизни и ступенька за ступенькой
- от моллюсков и беспозвоночных морских тварей к пресмыкающимся и рыбам - добрался
наконец до производящей на свет живых детенышей кенгуру, прямого предка всех млекопитающих,
а следовательно, и тех, что находятся в этом зале ("Ну, положим!. - голос какого-то
скептика из задних рядов). Если юный джентльмен в красном галстуке, крикнувший "Ну,
положим!. и, по-видимому, имеющий основание думать, что он вылупился из яйца, соблаговолит
задержаться после заседания, лектор будет очень рад ознакомиться с такой достопримечательностью.
(Смех.) Подумать только, что процессы, веками происходившие в природе, завершились
созданием юного джентльмена в красном галстуке! Но разве эти процессы действительно
завершились? Следует ли считать этого джентльмена конечным продуктом эволюции, так
сказать, венцом творения? Лектор не хочет оскорблять джентльмена в красном галстуке
в его лучших чувствах, но ему кажется, что, какими бы добродетелями ни обладал сей
джентльмен, все же грандиозные процессы, происходящие во вселенной, не оправдали
бы себя, если б конечным результатом их было создание вот такого экземпляра. Силы,
обусловливающие эволюцию, не иссякли, они продолжают действовать и готовят нам еще
большие сюрпризы.
Расправившись под общие смешки со своим противником, мистер Уолдрон вернулся
к картинам прошлого и рассказал, как высыхали моря, обнажая песчаные отмели, как
на этих отмелях появлялись живые существа, студенистые, вялые, рассказал о лагунах,
кишащих всякой морской тварью, которую привлекало сюда тинистое дно и особенно изобилие
пищи, что способствовало ее стремительному развитию.
- Вот, леди и джентльмены, откуда пошли те чудовищные ящеры, которые до сих пор
вселяют в нас ужас, когда мы находим их скелеты в вельдских или золенгофенских сланцах.
К счастью, все они исчезли с нашей планеты задолго до появления на ней первого человека.
- Это еще далеко не факт! - прогудел кто-то на эстраде.
Мистер Уолдрон был человек выдержанный, к тому же острый на язык, что особенно
почувствовал на себе джентльмен в красном галстуке, и перебивать его было небезопасно.
Но последняя реплика, очевидно, показалась ему настолько нелепой, что он даже несколько
растерялся. Такой же растерянный вид бывает у шекспироведа, задетого яростным бэконианцем,
или у астронома, столкнувшегося с фанатиком, который утверждает, что Земля плоская.
Мистер Уолдрон умолк на секунду, а затем, повысив голос, с расстановкой повторил
свои последние слова:
- К счастью, все они исчезли с нашей планеты задолго до появления на ней первого
человека.
- Это еще не факт! - снова прогудел тот же голос.
Уолдрон бросил удивленный взгляд на сидевших за столом профессоров и наконец
остановился на Челленджере, который улыбался с закрытыми глазами, словно во сне,
откинувшись на спинку стула.
