Глава I
В КОТОРОЙ СПЕЦИАЛЬНЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ
ПРИСТУПАЮТ К РАБОТЕ
Общеизвестно, что имя профессора Челленджера неоднократно использовалось в новейшей
беллетристике самым бестактным образом. Дерзкий автор помещал его в немыслимые романтические
ситуации, чтобы поглядеть, как тот к этому отнесется. Реакция последовала незамедлительно.
Ученый привлек писателя за клевету, предпринял неудачную попытку конфисковать злополучную
книгу, устроил погром на Слоун-стрит, дважды лично угрожал автору и в результате
потерял место лектора в Лондонской школе субтропической гигиены. И, однако, можно
сказать, что все обошлось еще достаточно мирно.
Дело в том, что за последнее время профессор как-то сник. Огромные плечи его
ссутулились. В ассирийской окладистой бороде блеснула седина, взгляд утратил былую
агрессивность, а голос хоть и раскатисто гремел по-прежнему, но теперь его хозяин
не стремился уже заглушить всех вокруг. И все же профессор оставался опасным, и
окружающие с тревогой понимали это. Вулкан не потух, а лишь затаился, о чем говорило
постоянное угрюмое ворчание, грозившее новым извержением. Жизнь научила профессора
многому, но он продолжал сопротивляться ее урокам.
Перемена произошла в нем после определенного события, а именно - после смерти
любимой жены. Маленькая женщина, словно птичка, свила гнездышко в сердце этого великана.
Он же, как это часто бывает с сильными людьми, относился с особенной нежностью и
заботливостью к этому слабому созданию. Отдавая, она, как все кроткие и тактичные
женщины, получала все. И потому, когда жена неожиданно умерла от осложнившегося
пневмонией гриппа, ученый, казалось, был сражен навсегда. Но он все же поднялся,
печально усмехаясь, как нокаутированный боксер, готовый к новым раундам с Судьбой.
Однако это был уже другой человек, и, если бы не помощь и забота его дочери Энид,
ученый, возможно, никогда не оправился бы от удара. Именно она, зная, чем можно
заинтересовать страстную, склонную к соперничеству натуру отца, подсовывала ему
разные факты и информацию и добилась, наконец, того, что он вновь включился в жизнь.
Только когда отец опять почувствовал интерес к спорам, воспылал былой ненавистью
к журналистам и начал ворчать почем зря на окружающих, она успокоилась, поняв, что
он на пути к выздоровлению.
Энид Челленджер была необыкновенной девушкой и, несомненно, заслужила того, чтобы
ей посвятили несколько строк. От отца она унаследовала волосы цвета воронова крыла,
а от матери - голубые глаза и белоснежную кожу. Она, пожалуй, не была красавицей,
но, где бы она ни появлялась, все взгляды устремлялись к ней. Она казалась тише
воды ниже травы, но дух ее был силен. С детства у нее был выбор: либо противопоставить
себя отцу и стать личностью, либо уступить его напору и превратиться в марионетку.
У нее хватило умения остаться собой, уступая отцу, когда на того накатывало, и проявляя
твердость в более благополучные времена. В последние годы, чувствуя, что ей становится
все труднее сохранять независимость, она начала работать. Пописывая в лондонские
газеты, девушка настолько преуспела в журналистике, что ее имя стало известным на
Флит-стрит. В этом предприятии ей очень помог давний друг отца, мистер Эдуард Мелоун
из Дейли газетт., имя которого, возможно, уже знакомо читателю.
В Мелоуне еще можно было узнать того атлета-ирландца, который в свое время успешно
выступал в международном матче регбистов, хотя жизнь изрядно потрепала его. Он изменился
с тех пор, как убрал с глаз долой бутсы. Но хотя мускулатура его заметно сдала,
а суставы окостенели, мозг по-прежнему работал преотлично. Юноша превратился в мужчину.
Внешне он мало переменился, разве что усы стали погуще, округлилась талия, а лоб
прорезали морщины - следы новых условий жизни в послевоенном мире. Он слыл уже известным
журналистом и подающим надежды молодым писателем. Многим казалось странным, что
Мелоун все еще оставался холостяком, но в последнее время появилась надежда, что
Энид Челленджер исправит это упущение. Стоит ли добавлять, что они были большими
друзьями?
Был воскресный октябрьский вечер; в нависшем еще с утра над Лондоном тумане поблескивали
первые огоньки. Окна четвертого этажа квартиры профессора Челленджера на Викториа-Уэст-Гарденс
плотно окутывала туманная мгла. Снизу доносился слабый шум проезжавшего транспорта,
но сама улица оставалась невидимой - лишь неясный отблеск говорил о ее существовании.
Профессор Челленджер сидел у камина, засунув руки в карманы и вытянув к огню крупные
кривоватые ноги. Одет он был с небрежностью истинного гения: рубашка со свободным
воротничком, темно-бордовый, завязанный большим узлом галстук и вельветовый пиджак
черного цвета. Все вместе, включая окладистую бороду, создавало облик стареющего
представителя богемы. Рядом, уже готовая к выходу, сидела его дочь, на ней было
черное платье с укороченной юбкой, круглая шляпка и прочие модные штучки, под которыми
женщины умудряются скрывать ту красоту, которой их щедро одарила природа. У окна,
держа в руках шляпу, стоял, поджидая ее, Мелоун.
- Энид, мне кажется, нам пора идти. Уже почти семь, - сказал он.
Они писали совместно серию статей о лондонских церквях и религиозных сектах и
потому каждое воскресенье отправлялись в новое место, готовя очередной материал
для газеты.
- До восьми еще уйма времени, Нэд.
- Присаживайтесь, сэр! Присаживайтесь! - загудел Челленджер, пощипывая бороду
- явный признак того, что у него портится настроение. - Ничто так не выводит меня
из себя, как человек, стоящий у меня за спиной. Несомненный атавизм, страх, что
тебя стукнут по голове дубиной или всадят кинжал в спину, но с этим чувством не
справиться. Вот так. И ради всего святого, положите шляпу! А то у вас такой вид,
будто вы опаздываете на поезд.
- Обычное состояние журналиста. Если мы не будем спешить, поезд уйдет без нас.
Энид начала это понимать. Впрочем, в одном вы правы - времени у нас еще много.
- Вам далеко ехать? - спросил Челленджер.
Энид сверилась с записной книжкой.
- Мы уже побывали в семи местах. Прежде всего, в Вестминстерском аббатстве, на
самой пышной службе; были также у Святой Агаты, в так называемой .высокой. церкви,
и в Тюдоров-ской - .низкой. Посетили католиков в Вестминстерском соборе, пресвитериан
- на Энделл-стрит и унитариев - на Глостер-сквер. Но сегодня нам захотелось чего-то
необычного, и мы решили отправиться к спиритуалистам.
Челленджер свирепо фыркнул, как разъяренный бык.
- На следующей неделе вас, пожалуй, потянет в сумасшедший дом, - сказал он. -
Не хотите ли вы сказать, Мелоун, что у этих безумцев есть своя церковь?
- Я специально занимался этим вопросом, - ответствовал Мелоун. - Моя обычная
тактика - сначала изучить голые факты и цифры. В Великобритании у нас свыше четырехсот
зарегистрированных церквей.
Челленджер расфыркался так, что, казалось, поблизости пасется целое стадо свирепых
быков.
- Глупость людская поистине беспредельна! Homo sapiens! Ноmо idioticus! Кому
они там молятся? Духам?
- Вот это нам и предстоит выяснить. Собственно, об этом и будет сама статья.
Я разделяю ваше к ним отношение, а вот Аткинсон из больницы Святой Марии, с которым
я недавно беседовал, думает иначе. А ведь он восходящая звезда хирургии.
- Слышал о нем. Кажется, специалист по цереброспинальной хирургии?
- Совершенно точно. Очень уравновешенный и компетентный. Считается большим специалистом
в психических исследованиях - к этой области знания относится и спиритуализм.
- Тоже мне область знания!
- Во всяком случае, так принято считать. Сам он относится к подобным вещам весьма
серьезно. Я консультировался с ним, когда мне потребовалась нужная информация. Он
знаком с их литературой. И знаете, что он мне сказал? Эти люди - пионеры человечества!
- В Бедламе им место, - прорычал Челленджер. - И при чем здесь литература? Какая
еще там у них литература?
- Это особая статья. У Аткинсона по этому вопросу пятьсот томов, и он все же
жаловался, что в его библиотеке многое отсутствует. Существует обширная спиритуалистическая
литература на французском, немецком, итальянском языках, не считая нашего.
- Слава Богу, что психи водятся не только у нас. Ну и галиматья!
- А ты читал что-нибудь, отец? - спросила Энид.
- Вот еще! У меня нет времени, чтобы удовлетворить хотя бы половину моих истинно
научных интересов. Какой вздор ты несешь, Энид!
- Прости, отец. Но ты был так убедителен... Я подумала, ты что-то знаешь.
Челленджер крутанул своей массивной головой и бросил на дочь испепеляющий взгляд.
- Человек, наделенный логическим умом и первоклассным интеллектом, сразу понимает,
где истина, а где - вздор; ему не обязательно углубляться в существо вопроса. По-твоему,
я должен досконально изучить математику, чтобы заявить об ошибке человека, доказывающего,
что два и два - пять? Может, мне снова засесть за физику и уничтожить набор своих
.Principia. из-за того, что какой-то мошенник или дурак утверждает, будто стол может
подниматься в воздух, несмотря на существование закона тяготения? Неужели нужно
изучить пятьсот томов, чтобы дорасти до уровня полицейского, который всегда разберется,
кто перед ним - мошенник или честный человек? Энид, мне стыдно за тебя!
Дочь весело засмеялась.
- Папа, прекрати рычать на меня. Сдаюсь. По правде говоря, я тоже так думаю.
- И все же их поддерживают весьма достойные люди, - произнес Мелоун. - Что вы
скажете о Лодже, Круксе и прочих уважаемых гражданах?
- Не стройте из себя дурака, Мелоун. И у великих есть слабые стороны. Своего
рода оскомина на здравый смысл. Неожиданно впадаешь в идиотизм. Что и произошло
с этими людьми. Нет, Энид, я не знаком с их доказательствами, да и не собираюсь
знакомиться: существуют очевидные вещи. Если постоянно пересматривать всякое старье,
когда же заниматься новыми проблемами? Все давно ясно, доказательствами здесь служат
здравый смысл, английский закон и поддержка всех здравомыслящих европейцев.
- Понятно, - отозвалась Энид.
- Однако, - продолжал профессор, - готов признать, что иногда мы имеем дело с
простительными заблуждениями.
Голос его зазвучал тише, а выразительные серые глаза печально уставились в пространство.
- Я знаю случаи, когда мощнейший интеллект - мой собственный, например, - на
какое-то мгновение сдавал.
Мелоун почувствовал, что в словах профессора кроется нечто интересное.
- И что же, сэр?
Челленджер колебался. Он, казалось, боролся с собой. Ему было трудно говорить.
Но, набравшись мужества, он, как бы откинув от себя сомнения, приступил к рассказу.
- Ты ничего не знаешь об этом, Энид. Это очень личное переживание. Впрочем, наверняка,
чепуха. Потом я всякий раз заливался краской стыда, стоило мне только вспомнить,
как я чуть было не поверил в этот бред. Даже самых закаленных людей можно застать
врасплох.
- Да, и что же, сэр?
- Все произошло после смерти моей жены. Вы ведь знали ее, Мелоун? И можете понять,
каково мне пришлось тогда. Это случилось в ночь после кремации... Не могу вспоминать
об этом без ужаса. Бесконечно дорогое крошечное тельце опускалось все ниже, потом
его лизнули языки пламени, и дверца захлопнулась.
Беззвучные рыдания сотрясали крупное тело профессора, он прикрыл глаза большими
волосатыми руками.
- Зачем я только рассказываю об этом? Ладно, так уж вышло. Пусть это послужит
вам уроком Так вот... Той ночью - после кремации - я сидел в холле. А она, - он
указал на Энид, - спала рядышком. Прямо в кресле, бедная малышка. Вы ведь бывали
в нашем доме на Ротерфилд, Мелоун. Там был огромнейший холл. Я сидел у камина, комната
утопала в полутьме, и мой разум тоже погрузился во тьму. Нужно было разбудить дочь
и отправить ее в постель, но она так сладко спала, откинувшись в кресле, что я не
решился ее беспокоить. Было, наверное, около часу ночи; помнится, луна светила сквозь
мутное стекло. Я сидел и думал. А потом услышал...
- Что, сэр?
- Звуки. Сначала тихие, вроде тиканья часов. Потом громче и отчетливее: тук-тук-тук.
И тут случилась странная вещь - то, из чего доверчивые люди впоследствии создают
легенды. Надо сказать, что у моей жены была особенная манера стучать в дверь. Своими
маленькими пальчиками она как бы отбивала незатейливую мелодию. Она и меня приучила,
и потому мы всегда знали о приходе друг друга. Так вот, мне почудилось - ведь я
был тогда как помешанный, - что стуки обрели знакомый ритм. Я пытался выяснить,
откуда они доносятся, но так и не сумел. Вы, конечно, можете себе представить, как
я старался установить их источник. По моим догадкам, он находился где-то наверху.
Я потерял представление о времени. Стук повторился не менее десятка раз.
- Отец, ты никогда не рассказывал об этом!
- Нет. Но я разбудил тебя. И попросил посидеть со мной тихо.
- Вот это я помню.
- Мы сидели затаившись, как мышки, но больше ничего не повторилось. Все кончилось.
Обычный обман чувств. Может, в дереве завелся жучок, или плющ шелестел снаружи...
Ритм мог возникнуть и в моем воспаленном мозгу. Вот так человек впадает в детство
и начинает валять дурака. Этот случай стал для меня уроком. Я понял, что чувства
могут обмануть даже умнейшего из умнейших.
- Но как вы можете знать, сэр, с точностью, что это не была ваша жена?
- Чушь, Мелоун! Чушь! Я видел, как пламя охватило ее. Ну, что там могло остаться?
- Ее душа. Дух.
Челленджер тоскливо покачал головой.
- Дорогое мне тело распалось на составные элементы: газообразная его часть улетучилась,
а твердые частицы выгорели и превратились в прах. Это был конец. Ничего не осталось.
Со смертью все кончается, Мелоун. Разговоры о душе - это пережиток анимизма древних.
Предрассудок. Миф. Скажу как физиолог: человека можно заставить совершать злодеяния
или достичь высот добродетели путем манипуляций с сосудами мозга. Гарантирую, что
в результате операции я превращу Джекиля в Хайда. Другой добьется того же путем
гипноза. Алкоголь тоже сойдет. Или сильнодействующие лекарственные препараты. Так
что все это заблуждения, Мелоун! Выдумки! Другой жизни нет... ночь - вечная ночь...
долгий отдых для усталого труженика.
- Печальная философия.
- Лучше печальная, чем лживая.
- Возможно, вы правы. В такой позиции, во всяком случае, есть мужество. У меня
нет возражений. Мой разум на вашей стороне.
- А вот я инстинктивно против! - вскричала Энид. - Как хотите, а я не могу в
это поверить. - Она обвила руками могучую шею отца. - Вы никогда не убедите меня,
что тебя, папочка, с твоим исключительным умом и величием духа после смерти ждет
судьба каких-нибудь сломанных часов.
