- Как дела, дорогая? - улыбаясь, спросил я. - Как ты себя чувствуешь?
Она вздохнула.
- Я очень устала, Клив. Мы работали без передышки. Пойдем в дом, и налей мне
что-нибудь выпить. Ну, рассказывай свои новости.
Мы пошли к дому, и по дороге жена рассказала мне, как прошло совещание.
- Пока Р.Г. доволен, - сказала она. - Это будет великолепная картина. Джерри
просто бесподобен, и даже Р.Г. внес на этот раз одно ценное предложение.
Я налил для Кэрол джин и выжал в стакан лимонный сок, а себе опять взял виски.
- Послушай, Клив! - внезапно воскликнула Кэрол. - Неужели ты один выпил почти
целый графин виски? Еще утром он был полным.
Я протянул ей стакан и рассмеялся.
- Конечно, нет, - заверил я. - За кого ты меня принимаешь? За пьяницу? Я опрокинул
графин и разлил половину его содержимого.
Кэрол внимательно посмотрела на меня, но увидев, что я не отвел глаза, просияла:
- Конечно, ты не пьяница, - улыбнулась она. Кэрол показалась мне бледной и измученной.
- Сэму понравился сценарий?
Я кивнул.
- Конечно, понравился. А почему бы и нет? Разве не ты написала его?
- Мы написали его вместе, дорогой, - ответила моя добрая Кэрол, и я почувствовал,
что она встревожилась. - Надеюсь, что ты не переживаешь из-за этого? Я хочу сказать,
что я не стала бы вмешиваться, если бы не...
- Не будем говорить об этом, - оборвал я жену, - я и сам знаю, что не мастак
писать киносценарии, и не прочь поучиться у тебя. - Я сел рядом с женой и взял ее
за руку. - Мне никак не удается переработать его в соответствии с замечаниями Бернштейна.
Знаешь, Кэрол, я все же хочу, чтобы Сэм нанял кого-то другого писать киносценарий:
я все время топчусь на одном месте. У меня ничего не получится.
- Дай мне сигарету и расскажи о требованиях Бернштейна.
Я прикурил для Кэрол сигарету, потом передал в подробностях разговор с Бернштейном.
Внимательно слушая, по временам одобрительно кивая темноволосой головкой, Кэрол
со знанием дела вникала в замысел будущей киноленты.
- Сэм просто великолепен, - заявила Кэрол, когда я кончил. - Так будет значительно
лучше. Ты обязательно должен переработать сценарий, Клив. Я знаю, что ты сможешь
это сделать, да ты и сам понимаешь, насколько это важно для тебя.
- Тебе хорошо говорить, Кэрол, - с горечью возразил я, но пойми, я в жизни не
написал ни единого киносценария. Я потратил все утро, а результата нет.
Кэрол испытующе и удивленно смотрела на меня.
- Может быть, завтра все будет иначе, - с надеждой сказала она. - Сэм думает,
что тебе не потребуется много времени, чтобы переработать вариант набело. Дело в
том, что нужно поскорее приступить к студийному этапу работы над новым киносценарием.
Я раздраженно вскочил на ноги.
- Не знаю. Нельзя же заставить человека, когда ему не пишется.
Кэрол подошла и обняла меня.
- Не нервничай, Клив. Все будет хорошо, вот увидишь.
- К черту все дела. Сейчас я недену халат и весь вечер буду отдыхать. У тебя
есть что читать?
- Я должна еще поработать, - ответила жена. - Кое-что исправить, изменить в сюжете.
- Не можешь же ты отдавать работе не только день, но и ночь, - возразил я, раздраженный
тем, что даже вечером Кэрол была способна трудиться. - Отдохни. Это пойдет тебе
на пользу.
Жена подтолкнула меня к двери.
- Не искушай, Клив, отдыхом. Он мне необходим, но и дело срочное. Посиди пока
на террасе один. Посмотри, как здесь красиво. Как только я разберусь со своими бумагами,
я сразу приду к тебе.
- Ничего не поделаешь, если ты не можешь оставить работу на завтра. - Я пошел
в спальню, снял пиджак и надел халат. Потом вернулся на террасу и сел.
Солнце садилось, золотя вершины гор, видневшиеся на фоне ярко-голубого неба.
На террасе было тихо, тепло и спокойно, но ум мой не знал покоя. Я глядел без прежнего
восхищения на горы. Красота их меня не радовала. Я перевел взгляд на сад. И вдруг
снова увидел, что на скамейке сидит какой-то человек. Плечи его опущены, руки зажаты
между колен. И тут я узнал его - и словно чья-то ледяная рука сжала мое сердце.
Джон Коулсон! Но он умер почти три года назад! Я видел его лежащим в гробу и видел,
как потом обтянутый черным крепом гроб с мертвым телом драматурга унесли четверо
пожилых мужчин в черном. И все же он сидел в саду, повернувшись ко мне спиной, неподвижный,
как человек, погруженный в глубокое раздумье. Я вскочил, подбежал к перилам веранды
и стал до боли в глазах всматриваться в того, кто показался мне Джоном. Когда я
пригляделся более внимательно, фигура человека, сидящего на скамейке, превратилась
в тень, отбрасываемую кустом роз, освещенным последним лучом заходящего солнца.
Я долго стоял, вцепившись в перила, чувствуя, как мое сердце бешено бьется и как
от ужаса я обливаюсь холодным потом. "Неужели я схожу с ума? - спрашивал я себя.
- Что это? Обман зрения или Коулсон действительно пришел обратно из царства мертвых
на землю?" Наконец я нашел в себе силы и, дотащившись до стула, сел. Наверное, я
слишком много выпил, решил я. Никогда за все те годы, что я считался автором пьесы
умершего драматурга, я не воскрешал в своем сознании ни единой детали своего прошлого.
Но теперешняя моя работа над пьесой Коулсона, попытки имитировать написанные им
диалоги, углубить его мысли привели к тому, что моя память, разбуженная этими внешними
раздражителями, так живо восстановила образ, что достаточно было игры света и тени,
чтобы мне показалось, что я вижу давно перешедшего в мир иной Джона. Я попытался
убедить себя, что это - единственная причина моих галлюцинаций, и все же сердце
мое трепетало от ужаса. Темнело. Я продолжал сидеть на террасе, думая о Коулсоне.
Я знал, что поступаю беспринципно, превращая его пьесу в киносценарий, но я слишком
далеко зашел, чтобы остановиться. Я не должен был красть пьесу. Но не случись этого
- я не стал бы известным писателем и не сидел бы на террасе шикарной виллы в одном
из самых очаровательных уголков Калифорнии. Я никогда бы не встретил Кэрол. Я перевел
дыхание - и нечего греха таить - я никогда бы не узнал Евы.
- Что ты тут делаешь в темноте? - спросила Кэрол, выходя на террасу. - Видно,
не представляешь, сколько часов ты сидишь здесь, дорогой. Уже первый час.
Я вздрогнул от голоса, вернувшего меня к настоящему.
- Я думал, - ответил я и встал, почувствовав боль в затекших ногах и озноб. -
Я даже не представлял, что так много времени. Ты кончила?
Жена обняла меня за шею и поцеловала.
- Не сердись, дорогой, - прошептала она мне на ухо. - Я набросала для тебя черновик
нового сценария. Теперь тебе останется только подправить его и отвезти Бернштейну.
Сценарий получился очень удачным. Ты не сердишься?
Я посмотрел на нее и позавидовал ей. То, что мне вообще не удалось, дается ей
так легко.
- Но, Кэрол, ты не должна работать за нас двоих. Это же абсурд. Так дойдет до
того, что я буду у тебя на содержании.
- Не сердись, - умоляла она, - ведь я только обобщила твои мысли и замечания
Сэма. Даже стенографистка с успехом могла бы выполнить эту работу. Завтра ты все
отшлифуешь и отдашь Сэму. Потом Р.Г. просмотрит сценарий, уверена, одобрит его,
и тогда тебе действительно придется взяться за работу. Поцелуй меня и не хмурься.
- Я поцеловал жену. - Пойдем спать, - сказала она. - Завтра я должна встать очень
рано.
- Я сейчас приду, - ответил я, чувствуя, что меня одолевает хандра. - Иди. Я
сейчас.
Кэрол пошла в спальню. Я вернулся на террасу и снова посмотрел на освещенную
луной скамейку. Она была пуста, я закрыл окна и отправился спать.
16
В последующие четыре дня я окончательно убедился в том, что совершил ужасную
ошибку, оставшись жить во Фри-Пойнте. Я отрезал себя от общества и развлечений,
меня мучили скука и одиночество. Очарованный тишиной и покоем этого места, я вначале
наивно надеялся, что именно этот прекрасный уголок Земли нашей вдохновит меня на
создание романа. Но когда пришло время приняться за работу, я обнаружил, что вдохновения
как не бывало и что прелестное местечко - просто глухомань. Я с трудом заставил
себя написать переработанный второй вариант сценария. Кэрол выполнила всю необходимую
работу, и единственное, что мне оставалось сделать, - просто перепечатать сценарий.
Мне ничего не надо было переправлять или добавлять, и все же потребовалась вся моя
воля, чтобы заставить себя сесть за машинку. Несколько раз я порывался позвонить
машинистке, вызвать ее и попросить допечатать сценарий. Но, в конце концов, я все
же напечатал его сам и вручил Бернштейну. Я с нетерпением ждал ответа от Голда.
Я решил, если он согласится принять сценарий, просить поручить остальную работу
над ним кому-нибудь другому. Я никогда не осмелюсь дать дополнительный диалог, необходимый
для постановки фильма. У меня не было ни малейшей надежды, что я смогу имитировать
блещущие остроумием диалоги Джона Коулсона. Если я представлю написанный мной диалог,
такой проницательный человек, как Голд, сразу же поймет, что не я автор пьесы. Мне
не хотелось думать о своем финансовом положении, но дела обстояли так, что тревога
за завтрашний день возникала сама собой: от моего капитала почти ничего не осталось.
Доходов не было, а долги росли, с каждой неделей становилось все больше и больше.
Я ни словом не обмолвился об этом с Кэрол, так как знал, что она тут же вмешается
и настоит на том, чтобы расплатиться за меня. Она прекрасно зарабатывала на киностудии,
мало тратила на домашние расходы и на туалеты и всю основную сумму вносила в банк.
И все же, каковы бы ни были мои недостатки, я твердо решил, что не приму от жены
ни доллара.
Пока Кэрол находилась на киностудии, мой день тянулся бесконечно долго. Несколько
часов ежедневно я проводил, запершись в библиотеке, и когда одиночество становилось
невыносимым, уходил в лес и бродил там, охваченный тяжелой депрессией. Я постоянно
думал о Еве и о Джоне Коулсоне. Каждый раз, когда я пытался ввести в сценарий дополнительные
диалоги, у меня появлялось такое чувство, что Джон Коулсон сидит рядом и иронически
улыбается, наблюдая за моими безуспешными и неумелыми попытками сделать это. Я понимал,
что мои ощущения - чистейшей воды абсурд, что я один в комнате и больше никого,
но присутствие умершего драматурга было настолько осязаемо, что я цепенел, оглядывался
по сторонам, не мог заставить себя сосредоточиться. И еще я целых три дня боролся
с желанием позвонить Еве, но на четвертый день, как только Кэрол уехала на студию,
я не устоял, уступил своему непреодолимому искушению. Рассела дома не было: заболел
один его дальний родственник, и слуга на несколько дней уехал к нему. Я допил кофе,
который сам сварил себе и Кэрол, и сидел, прислушиваясь к отдаленному шуму машины,
на которой жена уехала в Голливуд. Внезапно я вскочил, словно кто-то подтолкнул
меня, отбросил газету. В эту минуту ничто не могло меня остановить, ничто не могло
помешать сделать то, чем я жил все эти дни. Я звонил ей. Ева тут же подошла к телефону.
Когда я услышал ее голос, кровь горячей волной разлилась по моим жилам, сердце учащенно
забилось.
- Как ты поживаешь, Ева?
- Привет, незнакомец, - радостно ответила она. - Где это ты пропадал?
Я не поверил своим ушам: неужели это в самом деле Ева? У нее был такой счастливый
голос, что я почувствовал, что в ее жизни произошло какое-то важное и радостное
событие. Но, как ни странно, ее приветливость взволновала меня, и где-то в подсознании
застряло промелькнувшее: это неспроста.
- Может быть, ты меня с кем-то путаешь? - с издевкой спросил я. - Я - Клив. Тот
человек, которого ты не впускаешь в дом, когда он стучит в твою дверь.
Ева рассмеялась. Видите ли, ей было весело. Я вцепился в трубку с такой силой,
что пальцы мои побелели.
- Мне кажется, Ева, что ты сыграла со мной дурную шутку. Я тогда заказал завтрак.
Ты, по крайней мере, могла бы впустить меня и извиниться.
- А я не хотела завтракать с тобой. Я не позволю ни одному мужчине командовать
мной и приказывать мне делать то, что я не хочу. Надеюсь, ты получил хороший урок.
Я заскрипел зубами от злости.
- Это уже не первый урок, который ты преподносишь мне.
Ева снова смеялась.
- А ты, как я вижу, не принимаешь их к сведению.
- По крайней мере, я пытаюсь усваивать их и не повторять прежних ошибок.
- Я еще никогда не встречала человека, от которого было бы так трудно избавиться.
- Значит, ты хочешь отделаться от меня?
- Ты что, только теперь понял это?
Я взорвался.
- Скоро тебе это удастся, но ты еще пожалеешь об этом, - злобно прошипел я.
- Поступай как тебе угодно, - прозвучало в ответ, но без обычного безразличия
в голосе.
Это была какая-то новая, неизвестная мне Ева, и мое любопытство пересилила ярость.
- Что с тобой? Может быть, ты получила наследство?
- Нет.
Я ждал какого-то объяснения, но женщина молчала.
- Я приеду к тебе, Ева, - сказал я.
- Сегодня я не могу встретиться с тобой.
- Послушай, Ева, не упрямься, я хочу видеть тебя.
- Можешь не приезжать, меня не будет дома. Запомни, если ты все равно явишься,
меня дома не застанешь.
- Куда ты едешь?
- Не твое дело.
Кровь бросилась мне в лицо.
- Когда я увижу тебя?
- Не знаю. Если захочешь выяснить, буду ли я для тебя свободна, позвони через
несколько дней.
Я все понял.
- Приезжает Джек? - задал я вопрос, в ответе на который я уже не сомневался.
- Да. Ты удовлетворен?
Я почувствовал ревность, но решил не выдать себя ничем.
- Я очень рад за тебя, - солгал я. - Значит, ты переезжаешь к себе, в свое семейное
гнездышко?
- Да, - голос Евы прозвучал немного резко.
- Надолго?
- Не знаю. Не задавай так много вопросов. Джек не успел сообщить, сколько пробудет
здесь.
- Ты ждешь его сегодня?
- Я вчера получила телеграмму.
- Ты не забыла, что я хочу встретиться с Джеком?
Помолчав, Ева ответила:
- Нет, не забыла.
- Ты познакомишь нас в этот его приезд?
- Нет.
- А когда же?
- Когда-нибудь, надо подумать.
- Значит, ты намерена бросить всех своих приятелей? Как же они будут обходиться
без тебя?
- Не знаю и не интересуюсь. Подождут, пока я освобожусь.
Ее безразличие, как всегда, больно задело меня.
- Желаю приятно провести время. Через несколько дней я позвоню тебе.
- Хорошо. До свидания. - Ева повесила трубку.
Каждый раз, когда мы виделись или я звонил Еве, я снова и снова убеждался, что
я для нее пустое место. И все же я не мог забыть ее. Я знал, что никогда не настанет
такой день, когда я почувствую, что я что-то значу для нее, и все же продолжал преследовать
ее. Я решил поехать на киностудию и узнать у Бернштейна, есть ли у него какие-нибудь
новости для меня. Иначе я просто сошел бы с ума, оставаясь на вилле один и предаваясь
мыслям о том, как Ева встретится с мужем.
