Даже с такого далекого расстояния я отчетливо различил визг шин. Я понял, что
Кэрол резко нажала на тормоз, когда прямо перед ней внезапно выступила из ночного
мрака темная масса горы. Я увидел, как задние сигнальные огни метнулись влево, услышал,
как с горы посыпались камни и как забуксовали колеса. Я остановился и упал на колени.
Звук шин был похож на отчаянный и пронзительно тонкий крик. Машина явно потеряла
управление, потому что в следующий момент она врезалась в белые выступы скал. По
самому сердцу резанули меня скрежет и лязг металла, когда машина, зависнув на мгновение
в воздухе, со страшным грохотом покатилась вниз, в долину.
19
С самого начала и до самого конца виновата только она. Если бы не она, Кэрол
была бы жива. Я пешком дошел до Лаурел-Каньон-Драйв. Подойдя к ее дому, я заметил,
что в окнах нет света. Я постоял немного и снова двинулся вперед. Где-то вдалеке
часы пробили полночь. Возможно, виновница всего уже спит, а может быть, ее вообще
нет дома или она в комнате, окна которой выходят во двор. Надо разведать все обстоятельно.
Я оглянулся. Улица была пустынна, если не считать Джона Коулсона, который притаился
у дерева в стороне от дороги и, склонив голову набок, засунув руки в карманы, наблюдал
за мной. Странное у меня отношение к Джону Коулсону! Вначале его присутствие пугало
меня, но потом я настолько привык видеть его поблизости, что даже тосковал, когда
он не появлялся. Я, конечно, понимал, что он существует только в моем воображении,
но несмотря на то, что, кроме меня, его никто не мог видеть, для меня он был фигурой
вполне реальной. Я чувствовал, что отныне он всегда будет где-то рядом, потому что
он - олицетворение моей нечистой совести. Но сегодня мне было некогда рассуждать
о Джоне Коулсоне. У меня было дельце поважнее. Я стоял у дома Евы и внимательно
оглядывался по сторонам. Ни единой души. Издалека доносился шум проезжающих мимо
машин. Я толкнул калитку и направился по тропинке к дому. Обходя дом, я наткнулся
ногой на прислоненные к стене бутылки и опрокинул их. Одна из них покатилась по
земле и разбилась. Я замер и прислушался. Кругом царила кромешная тьма. Убедившись,
что все спокойно, я осторожно подкрался к окну. Оно было полуоткрыто. Я толкнул
его рукой и снова прислушался. В доме было тихо. Наклонившись вперед, я зажег спичку
и заглянул в окно. Это была кухня. Как правильно я сделал, осветив ее спичкой: как
раз под окном стоял таз с грязной фаянсовой посудой. Я бросил спичку и влез на подоконник.
Потом я зажег новую спичку и, перескочив через таз, спрыгнул на пол. Я почувствовал
слабый запах несвежей пищи и аромат Евиных духов. Меня охватила холодная ненависть
к этому дому, его запахам, его хозяйке. Подойдя к двери, я открыл ее, вышел в коридор
и прислушался. Все тихо. Я был уверен, что в доме никого нет, и все же решил соблюдать
осторожность. Я ощупью прокрался к спальне. Дверь была открыта. Затаив дыхание,
я остановился в дверях. Я стоял долго, пока не убедился, что в спальне никого нет.
Потом я вошел и включил свет. Без Евы комната казалась особенно пустой. Кровать
была не убрана. Шторы задернуты. Знакомый мне голубой халат и розовая ночная сорочка
валялись на кровати. В воздухе витал аромат духов. Я ходил по комнате, чувствуя,
как ноги утопают в пушистом белом ковре, лежащем перед трюмо, и трогал пальцами
стеклянных животных на комоде. Я ощупывал щетки для расчесывания волос и нюхал стоящие
на трюмо флаконы духов. Над кроватью висела большая фотография мужчины, склонившегося
над столом. Я взял ее. На меня смотрел Джек Херст. Это был хороший портрет, и я
несколько минут внимательно рассматривал его. Затем в приступе ярости я едва не
запустил им в стену, но вовремя остановился: когда хозяйка войдет в комнату, она
сразу же заметит это. Я аккуратно повесил портрет на прежнее место, подумав о том,
как воспримет Херст известие о смерти Евы. "Расстроится ли он? Скорее всего, полиция
решит, что это он прикончил свою любовницу", - злорадно подумал я.
Часы на камине мирно тикали. Двенадцать пятнадцать ночи. Теперь та, которую я
поджидаю, может вернуться с минуты на минуту. Я сидел в чужой спальне на кровати,
потеряв ощущение времени. Взяв халат Евы, я уткнулся в него лицом и стал вдыхать
аромат ее духов и едва ощутимый запах тела. И я вспомнил, как впервые увидел ее
в этом халате. Она сидела перед камином во Фри-Пойнте. Я очень ясно представил себе
эту картину, пробудившую во мне множество горьких воспоминаний. Сколько событий
произошло с того рокового дня! И как невозможно поверить тому, что с тех пор, как
на моих глазах погибла Кэрол, прошло только пять суток.
Два с лишним часа я потратил на то, чтобы спуститься к ней с горы. Как только
я увидел груду металла, которая осталась от автомобиля, я понял, что Кэрол мертва.
Смерть наступила мгновенно. Маленькое, хрупкое тело моей Кэрол было вдавлено машиной
в скалу. И я не мог вытащить его оттуда. Я сел рядом и стал поддерживать голову
Кэрол, чувствуя, как вся она остывает и становится все холоднее и холоднее. Я сидел
до тех пор, пока не пришли люди и не увели меня прочь. После гибели жены все потеряло
смысл. Даже Голд перестал что-либо значить для меня. Он отомстил мне. Но мне было
это совершенно безразлично так же, как и то, что он обчистил меня до нитки. Как
я и предполагал, он знал, что пьеса "Остановка во время дождя" написана не мной.
Каким-то образом он выяснил, что автором ее был Джон Коулсон, и сообщил об этом
в клуб писателей. Однажды утром ко мне оттуда явился маленький человечек с крахмальным
воротничком, заявив, что если я уплачу все полученные мною гонорары, то до суда
дело не дойдет. Я почти не слушал говорившего. Когда же он протянул мне бумагу,
в которой была изложена просьба директору банка выплатить агентству Джона Коулсона
75 тысяч долларов, я ни минуты не колеблясь подписал этот документ. Денег у меня,
естественно, не было, и все мое имущество было конфисковано. Я потерял все, что
нажил за это время: "крайслер", книги, обстановку и одежду. Но даже оставив меня
нищим, они не успокоились и продолжали требовать денег. Напрасно они наседали. У
меня не было ни гроша. Мне было все равно, даже когда какими-то людьми уносились
вещи Кэрол. Я не расстраивался из-за этого, ведь мне не требовалось хранить какую-нибудь
ее вещь на память: я и без того помнил любимую мной женщину. Она жила во мне такой,
какой видел ее в последний раз: хрупкая фигурка, вдавленная в скалу, изо рта по
подбородку течет ярко-красная струйка крови. Этого я никогда не смогу забыть. Мне
кажется, что я легче перенес бы смерть Кэрол, если бы успел сказать ей, что рыжая
была мне абсолютно безразлична. Но я слишком поздно спустился с этой проклятой горы,
и Кэрол умерла, думая, что высокая, откормленная шлюха заняла ее место во время
такого короткого отсутствия ее самой. Это сводило меня с ума. Как жаль, что я не
успел сказать своей жене, что она была единственной женщиной, с которой я был по-настоящему
счастлив. Если бы только она поверила мне, я, возможно, не пришел бы в этот маленький,
грязный домишко, чтобы совершить убийство.
Все это произошло из-за Евы. Моя жизнь потеряла смысл. А Ева? Неужели и теперь
она будет жить как ни в чем не бывало? В течение пяти дней, которые прошли со дня
смерти Кэрол, я только и делал, что проклинал Еву, и решил, что успокоюсь только
тогда, когда убью ее. Только это может удовлетворить меня. И этот момент неотвратимо
приближался. Ева могла прийти с минуты на минуту. Я положил халат на кровать, встал
и оглядел комнату. В этой комнате все началось и все окончится. Я был спокоен. Я
покараю Еву. Другого выхода у меня нет. Я подошел к двери, выключил свет и ощупью
поднялся по лестнице. В это время зазвонил телефон. Неожиданный звонок так напугал
меня, что я резко обернулся и упал бы с лестницы, если бы не ухватился за перила.
Интересно, кто это так поздно звонил? Телефон не умолкал целую минуту. Прекратился
трезвон так же внезапно, как и начался. Но он взвинтил мне нервы, и я, спотыкаясь,
вошел в комнату рядом с ванной. Ноги шаркали по голому полу. Внезапно из-за туч
вышла луна, и ее лучи, проникнув через незашторенные окна, ярко осветили комнату.
В ней не было никакой обстановки. Из окна была видна улица, сад и узкая тропинка,
ведущая к дому. Я высунулся из окна и выглянул на улицу. Джон Коулсон все еще был
там. Он подошел совсем близко к дому и смотрел на меня. Я понаблюдал за безмолвным
драматургом несколько минут и отвернулся. Меня мучила жажда. Я хотел курить, но
знал, что, если я закурю, Ева сразу же, как только войдет в комнату, почувствует
запах табака. А я ничем не должен выдать того, что я в доме и пришел убить. Интересно,
что испытывают убийцы перед тем, как совершить преступление? То же, что и я? Я думал,
что буду нервничать, волноваться и бояться, но ничего этого не ощущал. Меня переполняли
только хладнокровная злоба и огромное желание сжать руками горло Евы. Время шло.
Я терял терпение. Интересно, где она? А что если она вернется вместе с мужчиной?
Как я раньше не подумал об этом. Вполне возможно, что она придет не одна. В таком
случае все мои планы рухнут. Внезапно к моей ноге прикоснулось что-то мягкое и теплое.
Я с криком отскочил от окна. Меня так сильно напугал большой черный с белыми лапами
и шеей кот. Он посмотрел на меня, и глаза его засветились зеленым огнем. Я побледнел
от страха. Сердце бешено забилось. Когда, наконец, нервы немного успокоились, я
наклонился, чтобы погладить кота, но он отпрянул в сторону и выскочил из комнаты
через открытую дверь. Противная дрожь не унималась, что было совсем некстати. Закрывая
дверь, я услышал шум приближающегося автомобиля. Я прижался к стене и выглянул в
окно. Джон Коулсон ушел. Без него дорога казалась пустынной. К дому подъехало такси.
Шофер, просунув в окно руку, открыл дверцу. Ева долго не выходила из машины. Я,
вглядываясь и стараясь понять, что задерживает Еву, разглядел ее ноги, которые еще
совсем недавно сводили меня с ума. Женщина была одна. Она вылезла из машины и стала
копаться в сумочке, чтобы расплатиться за такси. Получив деньги, шофер, не поблагодарив
и не простившись, захлопнул дверцу и уехал, даже не взглянув на доставленную домой
пассажирку.
Она шла по тропинке. Я не сводил с женщины глаз. Она шла усталой походкой, опустив
плечи, крепко зажав под мышкой сумку. Еще несколько минут - и мы останемся с Евой
наедине. Страх прошел. Руки были сухими и перестали дрожать. Я подошел к двери,
приоткрыл ее и услышал, как хозяйка заперла входную дверь и вошла в прихожую. Подкравшись
к лестнице, я осторожно заглянул через перила и мельком увидел, как Ева прошла в
спальню. Я стоял, затаив дыхание, вцепившись в перила лестницы. Все было именно
так, как я не раз представлял себе. Я чувствовал прилив сил от сознания того, что
в доме только я и моя жертва и что она у меня в руках. Ей не спастись. Я услышал,
как она чиркнула спичкой. Наверное, закурила сигарету. Потом я услышал, как женщина
зевнула и тяжело застонала, но я не испытал при этом ни малейшей жалости к ней,
а только нарастающую в душе злобу и непреодолимое желание впиться намеченной жертве
в горло руками и душить, пока не хрустнут шейные позвонки. Ева ходила по комнате,
раздеваясь на ходу. В доме было так тихо, что я различал каждое движение: вот Ева
сняла пальто, юбку, блузку. Отперла шкаф, вешает одежду на вешалку. Потом вышла
из спальни и вошла в кухню. Сверху я отчетливо видел, как Ева ходила там. Уставшая
женщина казалась очень хрупкой и одинокой. Ее голова была аккуратно причесана. Голубой
халат плотно запахнут. Из кухни послышался звон посуды, потом Ева вышла оттуда,
держа в руках поднос с чашкой кофе. Я догадался, что женщина поднимается наверх.
Поэтому я вошел в пустую комнату и закрыл дверь. Через несколько секунд я услышал,
как хозяйка дома ступает по лестнице, причем очень медленно. На площадке Ева споткнулась
и выругалась. Я понял, что она пьяна. Я слышал, как она нетвердой походкой ходит
по ванной, потом оттуда донесся шум льющейся воды. Пробыла в ванной Ева довольно
долго. Когда она снова спустилась вниз, я оставил свое убежище и приблизился к лестнице.
Я свесился через перила и увидел, как женщина, присев на корточки, гладила кошку
быстрыми и легкими движениями руки.
- Бедная старушка Самми! - нежно говорила Ева. - Неужели ты подумала, что я бросила
тебя?
Кошка крутилась около своей хозяйки и урчала от удовольствия. Я смотрел на Евины
хрупкие руки, ласкающие животное, и слушал такие человечные слова, обращенные к
кошке. Обычно разговаривают с животными только очень одинокие люди. Ева же беседовала
с бессловесной божьей тварью так, словно перед ней была и не кошка вовсе, а беззащитное
человеческое существо. Внезапно кошка перестала урчать и посмотрела на меня. Хвост
ее распушился, и она зафыркала. Я долго смотрел в ее желтые глаза, а потом отошел
от перил, испугавшись, что кошка своим злобным урчанием выдаст меня.
- Что с тобой, глупенькая? - спросила Ева. - Ты увидела, как там пробежала мышка?
У меня похолодели руки.
- Пойдем, моя красавица! Я не могу больше играть с тобой. Нет, ты не будешь подниматься
наверх. Я отнесу тебя. Я так устала, Самми, я ужасно, ужасно устала.
Я снова посмотрел вниз. Ева взяла кошку на руки и вошла в спальню. Я вынул платок,
вытер лицо и руки, занял место на площадке и снова весь обратился в слух. Ева разговаривала
с кошкой. Слов я уже не различал. Странно было слушать в пустом доме одинокий голос,
которому никто не отвечал. Потом заскрипела кровать, и я понял, что женщина легла
спать. Я сел на ступеньку и закурил. Через пятнадцать минут свет в спальне погас.
Выждать эти минуты оказалось невероятно трудно. Единственное, что нарушило тишину
в доме, было мое собственное дыхание и нежное бормотание Евы, предназначенное кошке.
Сидя на лестнице, я вспомнил тот первый уик-энд, который я и Ева провели вместе.
Какое это было чудесное время. Тогда я еще не знал, какая она лгунья. Я думал, что
она стала доверять мне, и я радовался, что она со мной. Это воспоминание я сохраню
до конца жизни. Я сжал кулаки. Если бы эта падшая женщина была хоть чуть-чуть добрее
ко мне, ничего бы не случилось и я не сидел бы здесь на лестнице. Я хотел проститутке
стать другом, а она лишила меня самого дорогого: жены, дома, работы. Мои мысли были
прерваны тем, что в это время погас свет. Я вскочил на ноги, но, с трудом поборов
свое нетерпение, снова сел на ступеньку. Надо подождать еще немного. Одно лишнее
движение, и все сорвется, а я потратил так много времени, чтобы наступили именно
эти минуты. Теперь уже недолго. Ева уснет - и пробьет мой час. Но в темноте раздались
какие-то новые звуки. Женщина плакала. Мне неприятно было слышать ее плач. Это было
так неожиданно, что я сжал зубы и сердце мое похолодело. Так могла плакать только
женщина, которая потеряла все на свете, которая отчаянно одинока и несчастна. Лежа
в темноте, Ева рыдала, не делая ни малейшей попытки взять себя в руки. Да, она была
по-настоящему несчастна. Хоть напоследок, но встретился лицом к лицу с Евой без
ее обычной лживости, без застывшего выражения лица, без профессиональных уловок.
Это была Ева, которую я хотел узнать, настоящая Ева, какой она бывала наедине сама
с собой. Приоткрылась дверь крепости, и я мог заглянуть внутрь, чтоб понять, какова
Ева на самом деле. Я увидел самую обычную проститутку, отдыхавшую от своей тяжелой,
ненавистной работы. Долгое время я сидел в темноте и слушал отчаянные женские рыдания.
С не меньшей болью в голосе прозвучал и Евин крик:
