4. СМЕРТЬ СВЯЩЕННИКА
Это произошло на шестой день нашего заточения. Я смотрел в щель и вдруг почувствовал,
что я один. Только что стоявший рядом со мной и отталкивавший меня от щели священник
почему-то ушел в судомойню. Мне показалось это подозрительным. Беззвучно ступая,
я быстро двинулся в судомойню. В темноте я услыхал, что священник пьет. Я протянул
руку и нащупал бутылку бургундского.
Несколько минут мы боролись. Бутылка упала и разбилась. Я выпустил его и поднялся
на ноги. Мы стояли друг против друга, тяжело дыша, сжимая кулаки. Наконец я встал
между ним и запасами провизии и сказал, что решил ввести строгую дисциплину. Я разделил
весь запас продовольствия на части так, чтобы его хватило на десять дней. Сегодня
он больше ничего не получит.
Днем он пытался снова подобраться к припасам. Я задремал было, но сразу встрепенулся.
Весь день и всю ночь мы сидели друг против друга; я смертельно устал, но был тверд,
он хныкал и жаловался на нестерпимый голод. Я знаю, что так прошли лишь одна ночь
и один день, но мне казалось тогда и даже теперь кажется, что это тянулось целую
вечность.
Постоянные разногласия между нами привели наконец к открытому столкновению. В
течение двух долгих дней мы перебранивались вполголоса, спорили, пререкались. Иногда
я терял самообладание и бил его, иногда ласково убеждал, раз я даже попытался соблазнить
его последней бутылкой бургундского: в кухне был насос для дождевой воды, откуда
я мог напиться. Но ни уговоры, ни побои не действовали, казалось, он сошел с ума.
Он по-прежнему пытался захватить провизию и продолжал разговаривать вслух сам с
собой. Он вел себя очень неосторожно, и мы каждую минуту могли быть обнаружены.
Скоро я понял, что он совсем потерял рассудок, - я оказался в темноте наедине с
сумасшедшим.
Мне думается, что и я был в то время не вполне нормален. Меня мучили дикие, ужасные
сны. Как это ни странно, но я склонен думать, что сумасшествие священника послужило
мне предостережением: я напряженно следил за собой и поэтому сохранил рассудок.
На восьмой день священник начал говорить, и я ничем не мог удержать поток его
красноречия.
- Это справедливая кара, о боже, - повторял он поминутно, - справедливая! Порази
меня и весь род мой. Мы согрешили, мы впали в грех... Повсюду люди страдали, бедных
смешивали с прахом, а я молчал. Мои проповеди - сущее безумие, о боже мой, что за
безумие! Я должен был восстать и, не щадя жизни своей, призывать к покаянию, к покаянию!..
Угнетатели бедных и страждущих!.. Карающая десница господня!..
Потом он снова вспомнил о провизии, к которой я его не подпускал, умолял меня,
плакал, угрожал. Он начал повышать голос; я просил не делать этого; он понял спою
власть надо мной и начал грозить, что будет кричать и привлечет внимание марсиан.
Сперва это меня испугало, по я понял, что, уступи я, наши шансы на спасение уменьшились
бы. Я отказал ему, хоть и не был уверен, что он не приведет в исполнение свою угрозу.
В этот день, во всяком случае, этого не произошло. Он говорил все громче и громче
весь восьмой и девятый день; это были угрозы, мольбы, порывы полубезумного многоречивого
раскаяния в небрежном, недостойном служении богу. Мне даже стало жаль его. Немного
поспав, он снова начал говорить, на этот раз так громко, что я вынужден был вмешаться.
- Молчите! - умолял я.
Он опустился на колени в темноте возле котла.
- Я слишком долго молчал, - сказал он так громко, что его должны были услышать
в яме, - теперь я должен свидетельствовать. Горе этому беззаконному граду! Горе!
Горе! Горе! Горе обитателям Земли, ибо уже прозвучала труба.
- Замолчите! - прохрипел я, вскакивая, ужасаясь при мысли, что марсиане услышат
нас. - Ради бога, замолчите!..
- Нет! - воскликнул громко священник, поднимаясь и простирая вперед руки. - Изреки!
Слово божие в моих устах!
В три прыжка он очутился у двери в кухню.
- Я должен свидетельствовать! Я иду! Я и так уже долго медлил.
Я схватил секач, висевший на стене, и бросился за ним. От страха я пришел в бешенство.
Я настиг его посреди кухни. Поддаваясь последнему порыву человеколюбия, я повернул
острие ножа к себе и ударил его рукояткой. Он упал ничком на пол. Я, шатаясь, перешагнул
через него и остановился, тяжело дыша. Он лежал не двигаясь.
Вдруг я услышал шум снаружи, как будто осыпалась штукатурка, и треугольное отверстие
в стене закрылось. Я взглянул вверх и увидел, что многорукая машина двигается мимо
щели. Одно из щупалец извивалось среди обломков. Показалось второе щупальце, заскользившее
по рухнувшим балкам. Я замер от ужаса. Потом я увидел нечто вроде прозрачной пластинки,
прикрывавшей чудовищное лицо и большие темные глаза марсианина. Металлический спрут
извивался, щупальце медленно просовывалось в пролом.
Я отскочил, споткнулся о священника и остановился у двери судомойни. Щупальце
просунулось ярда на два в кухню, извиваясь и поворачиваясь во все стороны. Несколько
секунд я стоял как зачарованный, глядя на его медленное, толчкообразное приближение.
Потом, тихо вскрикнув от страха, бросился в судомойню. Я так дрожал, что едва стоял
на ногах. Открыв дверь в угольный подвал, я стоял в темноте, глядя через щель в
двери и прислушиваясь. Заметил ли меня марсианин? Что он там делает?
В кухне что-то медленно двигалось, задевало за стены с легким металлическим побрякиванием,
точно связка ключей на кольце. Затем какое-то тяжелое тело - я хорошо знал, какое,
- поволоклось по полу кухни к отверстию. Я не удержался, подошел к двери и заглянул
в кухню. В треугольном, освещенном солнцем отверстии я увидел марсианина в многорукой
машине, напоминавшего Бриарея, он внимательно разглядывал голову священника. Я сразу
же подумал, что он догадается о моем присутствии по глубокой ране.
Я пополз в угольный погреб, затворил дверь и в темноте, стараясь не шуметь, стал
зарываться в уголь и наваливать на себя дрова. Каждую минуту я застывал и прислушивался,
не двигается ли наверху щупальце марсианина.
Вдруг легкое металлическое побрякивание возобновилось. Щупальце медленно двигалось
по кухне. Все ближе и ближе - оно уже в судомойне. Я надеялся, что оно не достанет
до меня. Я начал горячо молиться. Щупальце царапнуло по двери погреба. Наступила
целая вечность почти невыносимого ожидания; я услышал, как стукнула щеколда. Он
отыскал дверь! Марсиане понимают, что такое двери!
Щупальце провозилось со щеколдой не более одной минуты; потом дверь отворилась.
В темноте я лишь смутно видел этот гибкий отросток, больше всего напоминавший
хобот слона; щупальце приближалось ко мне, трогало и ощупывало стену, куски угля,
дрова и потолок. Это был словно темней червь, поворачивавший свою слепую голову.
Щупальце коснулось каблука моего ботинка. Я чуть но закричал, во сдержался, вцепившись
зубами в руку. С минуту все было тихо. Я уже начал думать, что оно исчезло. Вдруг,
неожиданно щелкнув, оно схватило что-то, - мне показалось, что меня! - и как будто
стало удаляться из погреба. Но я не был в этом уверен. Очевидно, оно захватило кусок
угля.
Воспользовавшись случаем, я расправил онемевшие члены и прислушался. Я горячо
молился про себя о спасении.
Я не знал, дотянется оно до меня или нет. Вдруг сильным коротким ударом оно захлопнуло
дверь погреба. Я слышал, как оно зашуршало по кладовой, слышал, как передвигались
жестянки с бисквитами, как разбилась бутылка. Потом новый удар в дверь погреба.
Потом тишина и бесконечно томительное ожидание.
Ушло или нет?
Наконец я решил, что ушло.
Щупальце больше не возвращалось в угольный погреб; но я пролежал весь десятый
день в темноте, зарывшись в уголь, не смея выползти даже, чтобы напиться, хотя мне
страшно хотелось пить. Только на одиннадцатый день я решился выйти из своего убежища.
5. ТИШИНА
Прежде чем пойти в кладовую, я запер дверь из кухни в судомойню. Но кладовая
была пуста; провизия вся исчезла - до последней крошки. Очевидно, марсианин все
унес. Впервые за эти десять дней меня охватило отчаяние. Не только в этот день,
но и в последующие два дня я не ел ничего.
Рот и горло у меня пересохли, я сильно ослабел. Я сидел в судомойне в темноте,
потеряв всякую надежду. Мне мерещились разные кушанья, и казалось, что я оглох,
так как звуки, которые я привык слышать со стороны ямы, совершенно прекратились.
У меня даже не хватило сил, чтобы бесшумно подползти к щели в кухне, иначе я бы
это сделал.
На двенадцатый день горло у меня так пересохло, что я, рискуя привлечь внимание
марсиан, стал качать скрипучий насос возле раковины и добыл стакана два темной,
мутной жидкости. Вода освежила меня, и я несколько приободрился, видя, что на шум
от насоса не явилось ни одно щупальце.
В течение этих дней я много размышлял о священнике и его гибели, но мысли мои
путались и разбегались.
На тринадцатый день я выпил еще немного воды и в полудреме думал о еде и строил
фантастические, невыполнимые планы побега. Как только я начинал дремать, меня мучили
кошмары: то смерть священника, то роскошные пиры. Но и во сне и наяву я чувствовал
такую мучительную боль в горле, что, просыпаясь, пил и пил без конца. Свет, проникавший
в судомойню, был теперь не сероватый, а красноватый. Нервы у меня были так расстроены,
что этот свет казался мне кровавым.
На четырнадцатый день я отправился в кухню и очень удивился, увидев, что трещина
в стене заросла красной травой и полумрак приобрел красноватый оттенок.
Рано утром на пятнадцатый день я услышал в кухне какие-то странные, очень знакомые
звуки. Прислушавшись, я решил, что это, должно быть, повизгивание и царапанье собаки.
Войдя в кухню, я увидел собачью морду, просунувшуюся в щель сквозь заросли красной
травы. Я очень удивился. Почуяв меня, собака отрывисто залаяла.
Я подумал, что, если удастся заманить ее в кухню без шума, я смогу убить ее и
съесть; во всяком случае, лучше ее убить, не то она может привлечь внимание марсиан.
Я пополз к ней и ласково поманил шепотом:
- Песик! Песик!
Но собака скрылась.
Я прислушался - нет, я не оглох: в яме в самом деле тихо. Я различал только какой-то
звук, похожий на хлопанье птичьих крыльев, да еще резкое карканье - и больше ничего.
Долго лежал я у щели, не решаясь раздвинуть красную поросль. Раз или два я слышал
легкий шорох - как будто собака бегала где-то внизу по песку. Слышал, как мне казалось,
шуршание крыльев, и только. Наконец, осмелев, я выглянул наружу.
В яме никого. Только в одном углу стая ворон дралась над останками мертвецов,
высосанных марсианами.
Я смотрел, не веря своим глазам. Ни одной машины. Яма опустела; в одном углу
- груда серовато-голубой пыли, в другом - несколько алюминиевых полос да черные
птицы над человеческими останками.
Медленно пролез я сквозь красную поросль и встал на кучу щебня. Передо мной было
открытое пространство, только сзади, на севере, горизонт был закрыт разрушенным
домом, - и нигде я не заметил никаких признаков марсиан. Яма начиналась как раз
у моих ног, но по щебню можно было взобраться на груду обломков. Значит, я спасен!
Я весь затрепетал.
Несколько минут я стоял в нерешительности, потом в порыве отчаянной смелости,
с бьющимся сердцем вскарабкался на вершину развалин, под которыми я был так долго
заживо погребен.
Я осмотрелся еще раз. И к северу тоже ни одного марсианина.
Когда в последний раз я видел эту часть Шина при дневном свете, здесь тянулась
извилистая улица - нарядные белые и красные домики, окруженные тенистыми деревьями.
Теперь я стоял на груде мусора, кирпичей, глины и песка, густо поросшей какими-то
похожими на кактус, по колено высотой, красными растениями, заглушившими всю земную
растительность. Деревья кругом стояли оголенные, черные; по еще живым стволам взбирались
красные побеги.
Окрестные дома все были разрушены, но ни один не сгорел; стены уцелели до второго
этажа, но все окна были разбиты, двери сорваны. Красная трава буйно росла даже в
комнатах. Подо мной в яме вороны дрались из-за падали. Множество птиц порхало по
развалинам. По стене одного дома осторожно спускалась тощая кошка; но признаков
людей я не видел нигде.
День показался мне после моего заточения ослепительным, небо - ярко-голубым.
Легкий ветерок слегка шевелил красную траву, разросшуюся повсюду, как бурьян. О,
каким сладостным показался мне воздух!
6. ЧТО СДЕЛАЛИ МАРСИАНЕ ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ
Несколько минут я стоял, пошатываясь, на груде мусора и обломков, совершенно
забыв про опасность. В той зловонной берлоге, откуда я только что вылез, я все время
думал лишь об угрожавшей мне опасности. Я не знал, что произошло за эти дни, не
ожидал такого поразительного зрелища. Я думал увидеть Шин в развалинах - передо
мной расстилался странный и зловещий ландшафт, словно на другой планете.
В эту минуту я испытал чувство, чуждое людям, но хорошо знакомое подвластным
нам животным. Я испытал то, что чувствует кролик, возвратившийся к своей норке и
вдруг обнаруживший, что землекопы срыли до основания его жилище. Тогда я впервые
смутно ощутил то, что потом стало мне вполне ясно, что угнетало меня уже много дней,
- чувство развенчанности, убеждение, что я уже не царь Земли, а животное среди других
тварей под пятой марсиан. С нами будет то же, что и с другими животными, - нас будут
выслеживать, травить, а мы будем убегать и прятаться: царство человека кончилось.
Эта мысль промелькнула и исчезла, и мной всецело овладело чувство голода: ведь
я уже столько времени не ел! Невдалеке от ямы, за оградой, заросшей красной травой,
я заметил уцелевший клочок сада. Это внушило мне некоторую надежду, и я стал пробираться,
увязая по колено, а то и по шею в красной траве и чувствуя себя в безопасности под
ее прикрытием. Стена сада была около шести футов высоты, и когда я попробовал вскарабкаться
на нее, оказалось, что я не в силах занести ногу. Я прошел дальше вдоль стены до
угла, где увидел искусственный холм, взобрался на него и спрыгнул в сад. Тут я нашел
несколько луковиц шпажника и много мелкой моркови. Собрав все это, я перелез через
разрушенную стену и направился к Кью между деревьями, обвитыми багряной и карминовой
порослью; это походило на прогулку среди кровавых сталактитов. Мной владела лишь
одна мысль: набрать побольше съестного и бежать, уйти как можно скорей из этой проклятой,
непохожей на земную местности!
Несколько дальше я нашел в траве кучку грибов и съел их, затем наткнулся на темную
полосу проточной воды - там, где раньше были луга. Жалкая пища только обострила
мой голод. Сначала я недоумевал, откуда взялась эта влага в разгаре жаркого, сухого
лета, но потом догадался, что ее вызвало тропически-буйное произрастание красной
травы. Как только это необыкновенное растение встречало воду, оно очень быстро достигало
гигантских размеров и необычайно разрасталось. Его семена попали в воду Уэй и Темзы,
и бурно растущие побеги скоро покрыли обе реки.
