Я снова принялся искать Уину, но не нашел ее. По-видимому, ее маленькое тельце
осталось в лесу. Все же она избегла той ужасной участи, которая, казалось, была
ей уготована. При этой мысли я чуть снова не принялся за избиение беспомощных отвратительных
созданий, но сдержался. Холмик, как я сказал, был чем-то вроде острова в лесу. С
его вершины сквозь пелену дыма я теперь мог разглядеть Зеленый Дворец и определить
путь к Белому Сфинксу. Когда окончательно рассвело, я покинул кучку проклятых морлоков,
все еще стонавших и бродивших ощупью по холму, обмотал ноги травой и по дымящемуся
пеплу, меж черных стволов, среди которых еще трепетал огонь, поплелся туда, где
была спрятана Машина Времени. Шел я медленно, так как почти выбился из сил и, кроме
того, хромал: я чувствовал себя глубоко несчастным, вспоминая об ужасной смерти
бедной Уины. Это было тяжко. Теперь, когда я сижу здесь у себя, в привычной обстановке,
потеря Уины кажется мне скорее тяжелым сном, чем настоящей утратой. Но в то утро
я снова стал совершенно одинок, ужасно одинок. Я вспомнил о своем доме, о вас, друзья
мои, и меня охватила мучительная тоска.
Идя по дымящемуся пеплу под ясным утренним небом, я сделал одно открытие. В кармане
брюк уцелело несколько спичек. По-видимому, коробка разломалась, прежде чем ее у
меня похитили.
13. ЛОВУШКА БЕЛОГО СФИНКСА
В восемь или девять часов утра я добрался до той самой скамьи из желтого металла,
откуда в первый вечер осматривал окружавший меня мир. Я не мог удержаться и горько
посмеялся над своей самоуверенностью, вспомнив, к каким необдуманным выводам пришел
я в тот вечер. Теперь передо мной была та же дивная картина, та же роскошная растительность,
те же чудесные дворцы и великолепные руины, та же серебристая гладь реки, катившей
свои воды меж плодородными берегами. Кое-где среди деревьев мелькали яркие одежды
очаровательно-прекрасных маленьких людей. Некоторые из них купались на том самом
месте, где я спас Уину, и у меня больно сжалось сердце. И над всем этим чудесным
зрелищем, подобно черным пятнам, подымались купола, прикрывавшие колодцы, которые
вели в подземный мир. Я понял теперь, что таилось под красотой жителей Верхнего
Мира. Как радостно они проводили день! Так же радостно, как скот, пасущийся в поле.
Подобно скоту, они не знали врагов и ни о чем не заботились. И таков же был их конец.
Мне стало горько при мысли, как кратковременно было торжество человеческого разума,
который сам совершил самоубийство. Люди упорно стремились к благосостоянию и довольству,
к тому общественному строю, лозунгом которого была обеспеченность и неизменность;
и они достигли цели, к которой стремились, только чтобы прийти к такому концу...
Когда-то Человечество дошло до того, что жизнь и собственность каждого оказались
в полной безопасности. Богатый знал, что его благосостояние и комфорт неприкосновенны,
а бедный довольствовался тем, что ему обеспечены жизнь и труд. Без сомнения, в таком
мире не было ни безработицы, ни нерешенных социальных проблем. А за всем этим последовал
великий покой.
Мы забываем о законе природы, гласящем, что гибкость ума является наградой за
опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, которое живет в совершенной гармонии
с окружающими условиями, превращается в простую машину. Природа никогда не прибегает
к разуму до тех пор, пока ей служат привычка и инстинкт. Там, где нет перемен и
необходимости в переменах, разум погибает. Только те существа обладают им, которые
сталкиваются со всевозможными нуждами и опасностями.
Таким путем, мне кажется, человек Верхнего Мира пришел к своей беспомощной красоте,
а человек Подземного Мира - к чисто механическому труду. Но даже и для этого уравновешенного
положения вещей, при всем его механическом совершенстве, недоставало одного - полной
неизменности. С течением времени запасы Подземного Мира истощились. И вот Мать-Нужда,
сдерживаемая в продолжение нескольких тысячелетий, появилась снова и начала внизу
свою работу. Жители Подземного Мира, имея дело со сложными машинами, что, кроме,
навыков, требовало все же некоторой работы мысли, невольно удерживали в своей озверелой
душе больше человеческой энергии, чем жители земной поверхности. И когда обычная
пища пришла к концу, они обратились к тому, чего до сих пор не допускали старые
привычки. Вот как все это представилось мне, когда я в последний раз смотрел на
мир восемьсот две тысячи семьсот первого года. Мое объяснение, быть может, ошибочно,
поскольку человеку свойственно ошибаться. Но таково мое мнение, и я высказал его
вам.
После трудов, волнений и страхов последних дней, несмотря на тоску по бедной
Уине, эта скамья, мирный пейзаж и теплый солнечный свет все же казались мне прекрасными.
Я смертельно устал, меня клонило ко сну, и, размышляя, я вскоре начал дремать. Поймав
себя на этом, я не стал противиться и, растянувшись на дерне, погрузился в долгий
освежающий сон.
Проснулся я незадолго до заката солнца. Теперь я уже не боялся, что морлоки захватят
меня во сне. Расправив члены, я спустился с холма и направился к Белому Сфинксу.
В одной руке я держал лом, другой перебирал спички у себя в кармане.
Но там меня ждала Самая большая неожиданность. Приблизившись к Белому Сфинксу,
я увидел, что бронзовые двери открыты и обе половинки задвинуты в специальные пазы.
Я остановился как вкопанный, не решаясь войти.
Внутри было небольшое помещение, и в углу на возвышении стояла Машина Времени.
Рычаги от нее лежали у меня в кармане. Итак, здесь после всех приготовлений к осаде
Белого Сфинкса меня ожидала покорная сдача. Я отбросил свой лом, почти недовольный
тем, что не пришлось им воспользоваться.
Но в ту самую минуту, когда я уже наклонился, чтобы войти, у меня мелькнула внезапная
мысль. Я сразу понял нехитрый замысел морлоков. С трудом удерживаясь от смеха, я
перешагнул через бронзовый порог и направился к Машине Времени. К своему удивлению,
я видел, что она была тщательно смазана и вычищена. Впоследствии мне пришло в голову,
что морлоки даже разбирали машину на части, стараясь своим слабым разумом понять
ее назначение.
И пока я стоял и смотрел на свою машину, испытывая удовольствие при одном прикосновении
к ней, случилось то, чего я ожидал. Бронзовые панели скользнули вверх и с треском
закрылись. Я попался. Так, по крайней мере, думали морлоки. Эта мысль вызвала у
меня только веселый смех.
Они уже бежали ко мне со своим противным хихиканьем. Сохраняя хладнокровие, я
чиркнул спичкой. Мне оставалось только укрепить рычаги и умчаться от них, подобно
призраку. Но я упустил из виду одно маленькое обстоятельство. Это были отвратительные
спички, которые зажигаются только о коробки.
Куда по девалось мое спокойствие! Маленькие, гадкие твари уже окружили меня.
Кто-то прикоснулся ко мне. Отбиваясь рычагами, я полез в седло. Меня схватила чья-то
рука, потом еще и еще. Мне пришлось с трудом вырывать рычаги из цепких пальцев и
в то же время ощупывать гнезда, в которых они крепились. Один раз морлоки вырвали
у меня рычаг. Когда он выскользнул из моих рук, мне пришлось, чтобы найти его на
полу в темноте, отбиваться от них головой. Черепа морлоков трещали под моими ударами.
Мне кажется, эта последняя схватка была еще упорнее, чем битва в лесу.
В конце концов я укрепил рычаги и повернул их. Цепкие руки соскользнули с моего
тела. Темнота исчезла из моих глаз. Вокруг не было ничего, кроме туманного света
и шума, о которых я уже вам говорил.
14. НОВЫЕ ВИДЕНИЯ
Я уже рассказывал о болезненных и муторных ощущениях, которые вызывает путешествие
по Времени. Но на этот раз я к тому же плохо сидел в седле, неловко свесившись набок.
Не знаю, долго ли я провисел таким образом, не замечая, как моя Машина дрожит и
раскачивается. Когда я пришел в себя и снова посмотрел на циферблаты, то был поражен.
На одном из циферблатов отмечались дни, на другом тысячи, на третьем миллионы и
на четвертом миллиарды дней. Оказалось, что вместо того, чтобы повернуть рычаги
назад, я привел их в действие таким образом, что Машина помчалась вперед, и, взглянув
на указатели, я увидел, что стрелка, отмечающая тысячи дней, вертелась с быстротой
секундной стрелки, - я уносился в Будущее.
По мере движения все вокруг начало принимать какой-то необыкновенный вид. Дрожащая
серая пелена стала темнее; потом снова - хотя я все еще продолжал двигаться с невероятной
скоростью - началась мерцающая смена ночи и дня, обычно указывавшая на не очень
быстрое движение Машины. Это чередование становилось все медленнее и отчетливее.
Сначала я очень удивился. День и ночь уже не так быстро сменяли друг друга. Солнце
тоже постепенно замедляло свое движение по небу, пока наконец мне не стало казаться,
что сутки тянутся целое столетие. В конце концов над землей повисли сумерки, которые
лишь но временам прорывались ярким светом мчавшейся по темному небу кометы. Красная
полоса над горизонтом исчезла; солнце больше не закатывалось - оно просто поднималось
и опускалось на западе, становясь все более огромным и кровавым. Луна бесследно
исчезла. Звезды, медленно описывавшие свои круговые орбиты, превратились из сплошных
полосок света в отдельные, ползущие по небу точки. Наконец, незадолго до того, как
я остановился, солнце, кровавое и огромное, неподвижно застыло над горизонтом; оно
походило на огромный купол, горевший тусклым светом и на мгновения совершенно потухавший.
Один раз оно запылало прежним своим ярким огнем, но быстро вновь приобрело угрюмо-красный
цвет. Из того, что солнце перестало всходить и закатываться, я заключил, что периодическое
торможение наконец завершилось. Земля перестала вращаться, она была обращена к Солнцу
одной стороной, точно так же, как в наше время обращена к Земле Луна. Помня свое
предыдущее стремительное падение, я с большой осторожностью принялся замедлять движение
Машины. Стрелки стали крутиться все медленней и медленней, пока наконец та, что
указывала тысячи дней, не замерла неподвижно, а та, что указывала дни, перестала
казаться сплошным кругом. Я еще замедлил движение, и передо мной стали смутно вырисовываться
очертания пустынного берега.
Наконец я осторожно остановился и, не слезая с Машины Времени, огляделся. Небо
утратило прежнюю голубизну. На северо-востоке оно было как чернила, и из глубины
мрака ярким и неизменным светом сияли бледные звезды. Прямо над головой небо было
темно-красное, беззвездное, а к юго-востоку оно светлело и становилось пурпурным;
там, усеченное линией горизонта, кровавое и неподвижное, огромной горой застыло
солнце. Скалы вокруг меня были темно-коричневые, и единственным признаком жизни,
который я увидел сначала, была темно-зеленая растительность, покрывавшая все юго-западные
выступы на скалах. Эта густая, пышная зелень походила на лесные мхи или лишайники,
растущие в пещерах, - растения, которые живут в постоянной полутьме.
Моя Машина стояла на отлогом берегу. К юго-западу вплоть до резкой линии горизонта
расстилалось море. Не было ни прибоя, ни волн, так как не чувствовалось ни малейшего
дуновения ветра. Только слабая ровная зыбь слегка вздымалась и опускалась, море
как будто тихо дышало, сохраняя еще признаки своей вечной жизни. Вдоль берега, там,
где вода отступила, виднелась кора соли, красноватая под лучами солнца. Голова у
меня была словно налита свинцом, и я заметил, что дыхание мое участилось. Это напомнило
мне мою единственную попытку восхождения в горы, и я понял, что воздух стал более
разреженным, чем прежде.
Вдали, на туманном берегу, я услышал пронзительный писк и увидел нечто похожее
на огромную белую бабочку. Она взлетела и, описав несколько неровных кругов, исчезла
за невысокими холмами. Писк ее был таким зловещим, что я невольно вздрогнул и поплотнее
уселся в седле. Оглядевшись снова, я вдруг увидел, как то, что я принимал за красноватую
скалу, стало медленно приближаться ко мне. Это было чудовищное существо, похожее
на краба. Представьте себе краба величиной с этот стол, со множеством медленно и
нерешительно шевелящихся ног, с огромными клешнями, с длинными, как хлысты, щупальцами
и выпуклыми глазами, сверкающими по обе стороны отливающего металлом лба! Спина
его была вся в отвратительных буграх и выступах, местами покрытая зеленоватым налетом.
Я видел, как шевелились и дрожали многочисленные щупальца у его рта.
С ужасом глядя на это подползающее чудище, я вдруг почувствовал щекочущее прикосновение
на щеке. Казалось, будто на нее села муха. Я попробовал согнать ее взмахом руки,
но ощущение сразу же возобновилось, и почти одновременно я почувствовал такое же
прикосновение возле уха. Я отмахнулся и схватил рукой нечто похожее на нитку. Она
быстро выдернулась. Дрожа от ужаса, я обернулся и увидел, что это было щупальце
другого чудовищного краба, очутившегося как раз у меня за спиной. Его свирепые глаза
вращались, рот был разинут в предвкушении добычи, огромные, неуклюжие клешни, покрытые
слизью водорослей, нацелились прямо на меня! В одно мгновение я схватился за рычаг,
и между мной и чудовищами сразу же легло расстояние целого месяца. Но я по-прежнему
находился на том же берегу и, как только остановился, снова увидел тех же самых
чудовищ. Они десятками ползали взад и вперед под мрачным небом, среди скользкой
зелени мхов и лишайников.
Не могу передать вам, какое страшное запустение царило в мире. На востоке - багровое
небо, на севере - темнота, мертвое соленое море, каменистый берег, по которому медленно
ползали эти мерзкие чудовища. Однообразные, ядовито-зеленые лишайники, разреженный
воздух, вызывающий боль в легких, - все это производило подавляющее впечатление!
Я перенесся на столетие вперед и увидел все то же багровое солнце - только немного
больше и тусклее, - тот же умирающий океан, тот же серый холодный воздух и то же
множество ракообразных, ползающих среди красных скал и зеленых лишайников. А на
западе, низко над горизонтом, я увидел бледный серп, похожий на огромную нарождающуюся
луну.
Так продолжал я передвигаться по времени огромными скачками, каждый в тысячу
лет и больше, увлеченный тайной судеб Земли и в состоянии какого-то гипноза наблюдая,
как солнце на западе становится все огромней и тусклей, как угасает жизнь. Наконец
больше чем через тридцать миллионов лет огромный красный купол солнца заслонил собой
десятую часть потемневшего неба. Я остановился, так как многочисленные крабы уже
исчезли, а красноватый берег казался безжизненным и был покрыт лишь мертвенно-бледными
мхами и лишайниками. Местами виднелись пятна снега. Ужасный холод окружал меня.
Редкие белые хлопья медленно падали на землю. На северо-востоке под звездами, усеивавшими
траурное небо, блестел снег и высились волнистые вершины красновато-белых гор. Прибрежная
полоса моря была скована льдом, и огромные ледяные глыбы уносились на простор; однако
большая часть соленого океана, кровавая от лучей негаснущего заката, еще не замерзла.
