- 6 -
"Фатерланд" поднимался все выше и выше в сопровождении всего косяка воздушных
кораблей, а потом взял курс на Нью-Йорк, и скоро сражение отступило на задний план,
стало чем-то далеким и маленьким, коротким эпизодом перед завтраком. От него осталась
лишь ниточка крошечных темных силуэтов да дымное желтое зарево, которое вскоре превратилось
в расплывчатое желтое пятно на горизонте и, наконец вовсе исчезло в ярком свете
нового дня...
Вот так Берт Смоллуейз увидел первую битву воздушных кораблей и последний бой
броненосцев - самых странных в истории войн боевых средств, возникших из плавучих
батарей, примененных в Крымскую войну императором Наполеоном III и поглотивших за
семьдесят лет своего существования невероятное количество человеческой энергии и
средств. За это время было построено более двенадцати тысяч этих немыслимых чудовищ,
разных типов и видов, и каждый новый броненосец был более мощным и более смертоносным,
чем предыдущий. Каждый новый корабль объявлялся самым последним достижением науки,
и большинство из них в конце концов продавали на слом. Не больше пяти процентов
всех броненосцев участвовало в боях. Некоторые пошли ко дну, других выбросило на
берег, многие погибли, случайно столкнувшись друг с другом. Жизни бесконечного множества
людей были отданы служению броненосцам, таланты и терпение не одной тысячи инженеров
и изобретателей, неисчислимое количество материалов и денежные средства ушли на
их создание; из-за них не были использованы бесчисленные возможности сделать жизнь
легче и лучше; из-за них миллионам детей приходилось преждевременно начинать работать;
из-за них люди на суше влачили полуголодное, нищенское существование. На их постройку
и содержание деньги надо было добывать любой ценой - таков был закон бытия наций
в те непостижимые времена. Во всей истории изобретений нет ничего более пагубного
и дорогостоящего, чем эти чудовищные мегатерии.
А потом дешевые изделия, для изготовления которых требовались только прутья и
газ, раз и навсегда покончили с броненосцами, обрушившись на них с неба...
Никогда прежде не доводилось Берту видеть такого всесокрушающего уничтожения,
никогда прежде не понимал он, сколько горя и ущерба приносит война. Его потрясенный
ум постиг истину: и это тоже часть жизни. Из безжалостного клубка страшных впечатлений
в памяти всплывало одно и заслоняло все остальное; матросы с "Теодора Рузвельта",
отчаянно борющиеся за жизнь среди океанских волн, после того как первая бомба обрушилась
на броненосец.
- Черт! -сказал он, вспоминая про это. - Так ведь могло случиться и со мной и
с Граббом!.. Барахтаешься, а вода заливает тебе рот. Хорошо хоть недолго, наверно.
Берту хотелось узнать, как все это подействовало на Курта. И еще он почувствовал
голод. Он нерешительно подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор. Там,
около трапа, ведущего в солдатскую столовую, стояло несколько матросов из экипажа
корабля; они, наклонившись, рассматривали что-то лежавшее в нише. На одном из стоявших
там был легкий водолазный костюм, какие Берт уже видел в башенках газовых камер.
Берту захотелось подойти поближе и получше рассмотреть шлем, который матрос держал
под мышкой. Но, подойдя к нише, Берт забыл про шлем: на полу лежал мертвый юнга
- его убила пуля, посланная с "Теодора Рузвельта".
Берт не заметил, как пули попадали в "Фатерланд", и даже не подозревал, что находился
под обстрелом. Он сразу даже и не сообразил, отчего погиб юнга, и никто ему этого
не объяснил.
Юноша лежал, как повалился, сраженный пулей; куртка на нем была разорвана и опалена,
раздробленную лопатку почти вырвало из тела, вся левая часть груди была страшно
изуродована. На полу краснела лужа крови. Матросы слушали человека со шлемом, который
что-то объяснял им, указывая на круглое отверстие от пули в полу и на вмятину в
панели коридора, докуда, очевидно, еще смогла долететь смертоносная пуля. Лица у
всех были серьезны и суровы; этих рассудительных, светловолосых и голубоглазых людей,
привыкших к порядку и дисциплине, вид растерзанных, окровавленных останков того,
кто был их товарищем, ошеломил не меньше, чем Берта.
В дальнем конце коридора, там, где находилась галерея, внезапно раздался буйный
взрыв хохота, и кто-то возбужденно заговорил, почти закричал по-немецки.
Отвечали другие голоса, почтительно и спокойно.
- Принц, - шепнул кто-то, и все застыли в напряжении.
В конце коридора показалась группа людей. Первым с бумагами в руке шел лейтенант
Курт.
Увидев в нише убитого, он замер на месте, и его румяное лицо побелело.
- So! - изумленно воскликнул он. Принц шел за Куртом, разговаривая через плечо
с фон Винтерфельдом и капитаном корабля.
- Что такое? - бросил он Курту, не докончив фразы, и посмотрел, куда указывал
лейтенант. Он уставился на изуродованный труп в нише и, казалось, на мгновение задумался.
Затем, небрежно махнув рукой в сторону убитого, повернулся к капитану.
- Уберите это! - крикнул он по-немецки и, прошествовав дальше, прежним веселым
тоном закончил обращенную к фон Винтерфельду фразу.
- 7 -
Страшное воспоминание о том, как тонули в океане во время сражения беспомощные
люди, раз и навсегда слилось у Берта с воспоминанием о надменной фигуре принца Карда
Альберта, небрежным жестом отметающего с пути тело убитого юнги. Раньше война представлялась
Берту этакой веселой, шумной, волнующей эскападой, чем-то вроде праздничной шутки,
только в большем масштабе и в общем делом радостным и приятным. Теперь он узнал
войну немного лучше.
На следующий день иллюзиям Берта был нанесен еще один - третий по счету - удар.
Случай сам по себе был незначительный и неизбежный для военного времени, однако
он невероятно удручающе подействовал на воображение Берта - городского жителя. В
те времена не в пример предыдущим столетиям в густонаселенных городах господствовали
довольно мягкие нравы; жители их никогда не видели, как убивают. И только в смягченном
виде через книги и картины познавали ту истину, что жизнь - это беспощадная борьба.
На своем веку Берт трижды - всего лишь трижды - видел мертвецов и никогда не присутствовал
при убийстве живого существа, превосходящего размерами новорожденного котенка.
Новое душевное потрясение Берт испытал, когда на воздушном корабле "Адлер" казнили
матроса, у которого обнаружили спички. Это было грубейшим нарушением дисциплины
- перед отлетом этот человек просто забыл, что у него в кармане лежат спички. Все
команды неоднократно предупреждали, что приносить на корабль спички строжайшим образом
запрещено, об этом же гласили развешанные повсюду предостережения. В свое оправдание
матрос говорил, что он был так занят своим делом и так привык к этим предупреждениям,
что как-то упустил, что они относятся и к нему самому. Однако тем самым он признавал
себя виновным в другом не менее серьезном воинском преступлении - в небрежности.
Капитан "Адлера" вынес приговор, принц утвердил его по беспроволочному телеграфу,
и казнь решено было сделать уроком для всего личного состава флота.
- Немцы, - заявил принц, - пересекли Атлантический океан не для того, чтобы считать
ворон.
Чтобы все видели, как караются недисциплинированность и неповиновение, преступника
решили не умертвить электрическим током и не сбросить в пучину, а повесить.
И вот все корабли собрались вокруг флагмана, как карпы в пруду в часы кормежки.
"Адлер" находился в самой середине, непосредственно рядом с "Фатерландом". Весь
экипаж "Фатерланда" выстроился на висячей галерее, команды других кораблей разместились
на воздушных камерах, взобравшись туда по наружной сетке, а офицеры вышли на площадку,
где стояли пулеметы. На Берта, созерцавшего это зрелище сверху, оно произвело ошеломляющее
впечатление. Далеко-далеко внизу, на рябой синеве океана, два крошечных парохода
- один британский, другой под американским флагом - подчеркивали его масштабы. Берт
вышел на галерею посмотреть казнь, но ему было не по себе: шагах в десяти от него
стоял грозный светловолосый принц, сверкая глазами, скрестив руки на груди, по-военному
сомкнув каблуки.
Так был повешен матрос с "Адлера". Веревку взяли длинную, в шестьдесят футов,
чтобы все злоумышленники, прячущие спички или замыслившие какое-нибудь иное нарушение
дисциплины, хорошенько рассмотрели, как он будет корчиться в петле. Всего в сотне
ярдов от Берта на нижней галерее "Адлера" стоял живой, не готовый умереть человек
- в глубине души он, наверное, боялся и негодовал, но внешне держался спокойно и
покорно. А потом его столкнули за борт...
Он летел вниз, растопырив руки и ноги, пока, дернувшись, не повис на конце веревки.
Тут ему следовало умереть, корчась всем в назидание, но то, что произошло, было
еще ужаснее: голова оторвалась, и туловище, уродливое и нелепое, кружась, кануло
в море, а голова летела рядом с ним.
- Ох! - вырвалось у Берта, и он судорожно вцепился в поручни.
За спиной у него ахнуло еще несколько человек,
- So, - бросил принц, обвел всех взглядом, еще более надменным и непреклонным,
чем всегда, затем повернулся к трапу и скрылся внутри корабля.
Привалившись к поручням, Берт еще долго оставался на галерее. К горлу у него
подступила тошнота - такой ужас внушил ему этот мимолетный эпизод. Он показался
ему гораздо более отвратительным, чем морское сражение. Да и чего было ждать от
этого выродившегося, изнеженного цивилизацией, не ко времени мягкотелого горожанина!
Когда много позже Курт зашел в каюту, Берт, бледный и несчастный, лежал, скорчившись
на своем диванчике. Но и щеки Курта тоже утратили свой свежий румянец.
- Морская болезнь мучит? - спросил он.
- Нет.
- Сегодня вечером мы доберемся до Нью-Йорка. Нас подгоняет попутный ветер. Там
уж будет на что посмотреть.
Берт ничего не ответил.
Разложив складной стол и стул, Курт некоторое время шуршал картами. Потом о чем-то
угрюмо задумался. Но вскоре очнулся и посмотрел на Берта.
- В чем дело?
- Ни в чем.
- В чем дело? -повторил Курт, угрожающе взглянув на Берта.
- Я видел, как убили этого парня. Видел, как авиатор насмерть разбился о трубу
броненосца. Видел убитого в коридоре. Слишком много смерти и крови для одного дня!
Вот в чем дело! Мне это не по нутру. Я не думал, что война такая. Я человек штатский.
Она мне не по нутру.
- Мне все это тоже не нравится, - сказал Курт. - Да, не нравится!
- Я много читал про войну. Но когда увидишь собственными глазами... У меня голова
кругом идет. Одно дело - полетать на воздушном шаре, а смотреть вниз и видеть, как
все крошат, как убивают людей, - я не вытерплю. Понимаете?
- Ничего, придется привыкнуть. - Курт задумался. - Не вы один. Всем не по себе.
Летать - это просто. Ну, покружится голова и перестанет. Что же касается крови и
смерти, то нам всем надо привыкать к ним. Мы мягкие, культурные люди. И нам пора
принять боевое крещение. На всем корабле и десятка людей не найдется, кто видел
настоящее кровопролитие. До сих пор все они были добропорядочными, спокойными, законопослушными
немцами... А теперь им предстоит вот это. Вначале они ежатся, но погодите, они еще
войдут во вкус. - И, поразмыслив, Курт добавил: - Нервы у всех понемногу сдают.
Он вернулся к своим картам. Скорчившись в своем углу, Берт, казалось, забыл о
нем. Некоторое время оба молчали.
- И на кой черт принцу понадобилось вешать этого парня? - внезапно спросил Берт.
- Так было нужно, - ответил Курт. - И это правильно. Приказ совершенно ясен,
а этот болван разгуливал со спичками в кармане...
- Черт побери! Мне этого долго не забыть, - не слушая, сказал Берт.
Но Курт ничего не ответил. Он определял расстояние до Нью-Йорка и предавался
своим размышлениям.
- Вот посмотрим, какие у американцев аэропланы. Похожи они на наших "драхенфлигеров"
или нет?.. Завтра в это время мы уже узнаем... Да, только что? Хотел бы я знать...
А если они все-таки станут сопротивляться? Странный это будет бой!
Тихонько свистнув, Курт опять умолк. Через несколько минут он вышел из каюты;
в сумерках Берт встретился с ним на висячей галерее - он стоял, устремив взор вперед,
и размышлял о том, что ожидает их завтра. Тучи снова закрыли море, и громадный неровный
косяк воздушных кораблей, волнообразно нырявших при полете, казался теперь стаей
диковинных существ, рожденных в царстве хаоса, где нет ни суши, ни воды, а лишь
туман и небо.
ГЛАВА VI
КАК ВОЙНА ПРИШЛА В НЬЮ-ЙОРК
- 1 -
Нью-Йорк в год нападения Германии был величайшим, богатейшим, во многих отношениях
великолепнейшим, а в некоторых - наипорочнейшим городом, какой когда-либо знал мир.
Это был подлинный "Город Научно-торгашеского века", со всем его величием и мощью,
неукротимой жаждой наживы и социальным хаосом, Он давно успел затмить Лондон и отнять
у него гордое наименование "Современный Вавилон", стал финансовым центром мира,
центром торговли, центром увеселений, и его сравнивали с апокалипсическими городами
древних пророков. Он поглощал богатства своего континента, как поглощал когда-то
Рим богатства Средиземноморья, как Вавилон - богатства Востока. На его улицах можно
было встретить разительные контрасты роскоши и крайней нищеты, цивилизации и варварства.
В одном квартале мраморные дворцы, залитые светом, в ожерелье электрических огней,
утопающие в цветах, уходили ввысь, растворяясь в его изумительных сумерках, в другом
- в уму непостижимой тесноте, в темных подвалах, о которых правительство ничего
не желало знать, ютилась многоязыкая чернь - зловещая и отчаявшаяся. Его пороки
и преступления, как и его законы, были порождены неистовой энергией, и, как в великих
городах средневековой Италии, в нем шла непрерывная темная вражда.
Особенности формы острова Манхаттан, стиснутого двумя проливами, узость пригодной
для застройки полоски земли к северу, которые препятствовали городу расти естественно,
толкнули нью-йоркских архитекторов строить не вширь, а ввысь. У них всего было вдоволь;
денег, строительных материалов, рабочей силы, - и только места было мало. Сперва
они строили ввысь в силу необходимости. Но, раз начав, они открыли целый новый мир
архитектурной красоты, изысканных, устремленных в небо линий, и еще долго после
того, как со скученностью в центре было покончено при помощи подводных туннелей,
четырех колоссальных мостов, перекинутых через Ист-Ривер, и сети монорельсовых дорог,
разбегающихся в восточном и западном направлениях, город продолжал расти вверх.
Во многих отношениях Нью-Йорк, где правила могучая плутократия, напоминал Венецию:
например, великолепием архитектуры, живописи, чугунного литья, скульптуры, а также
своим беспощадным властолюбием, господством на море и привилегированным положением
в торговле. Однако ни одно из существовавших ранее государств не напоминал он беспорядочностью
внутреннего своего управления и бездеятельностью властей, в результате которой огромные
районы вовсе не признавали власти закона - порой целые улицы оказывались отрезанными,
пока между отдельными кварталами шла междоусобная война; и преступники безнаказанно
разгуливали по улицам, куда не ступала нога полиции. Это был водоворот всех рас.
Флаги всех наций вились в его гавани, и в пору наивысшего расцвета годовая цифра
прибывающих и отъезжающих за океан переваливала за два миллиона. Для Европы он олицетворял
Америку, для Америки - ворота в мир. Но история Нью-Йорка - это, собственно, социальная
история всего мира. Чтобы создать его, потребовалось перемешать в одном котле святых
и мучеников, негодяев и мечтателей, традиции тысячи народов и тысячу религиозных
верований, и теперь все это бурлило и клокотало на его улицах. И над всем этим буйным
хаосом людей и стремлений реял странный флаг - звезды на полосатом поле, - олицетворяющий
одновременно и нечто самое благородное и нечто ничего общего с благородством не
имеющее: то есть свободу, с одной стороны, а с другой - подлую, глухую ненависть
своекорыстных душ к общенациональной цели.
