- Откуда же вы можете знать?
- Знаю.
- Будто вас предупредили?
- Будто знаю сам. Знаю, - повторил он еще раз, и некоторое время они молча шагали
по направлению к водопаду.
Курт, погруженный в свои мысли, шел, не разбирая дороги, и немного погодя разразился
новой тирадой:
- Раньше я всегда чувствовал себя молодым, Смоллуейз, а сегодня чувствую себя
старым-старым. Таким старым! Ближе к смерти, чем чувствуют себя настоящие старики.
А я всегда думал, что жизнь - чудесная штука. И ошибся... Все это, конечно, не ново:
и войны и землетрясения, разом уничтожающие все, ради чего стоит жить. Это только
я будто впервые сегодня прозрел и увидел все в первый раз. Каждую ночь, с тех пор
как мы расправились с Нью-Йорком, я вижу во сне все, что произошло... А ведь так
было всегда - так уж устроена жизнь. Людей отрывают от тех, кого они любят; дома
разоряют, существа, полные жизни и воспоминаний, со всеми их склонностями и талантами,
сжигают, и давят, и рвут на куски, морят голодом, развращают! Лондон! Берлин! Сан-Франциско!
Подумайте только, на скольких человеческих судьбах мы поставили точку в Нью-Йорке!..
А другие опять продолжают жить, будто этого ничего не было и быть не могло. Так
и я жил... Как животные! Тупые животные!
Долгое время он молчал и вдруг сказал отрывисто:
- Принц - сумасшедший!
Так они добрались до крутого обрыва, поднялись на него и оказались у торфяного
болота, тянувшегося вдоль ручья. Берт загляделся на нежные цветы, розовевшие там
повсюду.
- Фу ты! - сказал он и нагнулся, чтобы сорвать цветок. - И ведь где выросли!
Курт остановился, отвернув голову. Лицо его исказилось.
- Никогда я таких цветов не видал, - сказал Берт. - Ишь какие нежные!
- Нарвите еще, если вам нравится, - сказал Курт. Берт так и сделал, а Курт стоял
и смотрел на него,
- И отчего это цветы всегда рвать хочется? - заметил Берт.
Курт ничего не ответил, и они долго шли молча.
Наконец они пришли к каменистому холму, откуда открывался вид на водопад. Тут
Курт остановился и сел на камень.
- Вот и все, что я хотел увидеть, - пояснил он. - Не совсем то, но все-таки похоже.
- На что?
- На другой водопад, который я видел когда-то давно.
Ни с того, ни с сего он вдруг спросил:
- Есть у вас любимая девушка, Смоллуейз?
- Чудно, право, - сказал Берт. - Цветы это, что ли... я как раз о ней думал.
- И я тоже.
- Ну-у? Об Эдне?
- Нет. Я думал о своей Эдне. У всех у нас, верно, есть Эдны, чтобы пофантазировать
немножко. Так, девушка одна. Только все это было и навсегда прошло. Как горько,
что я не могу ее увидеть хоть на миг, чтобы шепнуть ей, что я думаю о ней...
- И шепнете, - заметил Берт. - Вы еще с ней увидитесь.
- Нет, - сказал Курт голосом, не допускающим возражений, - я знаю... А встретился
я с ней, - продолжал он, - в местечке вроде этого, в Альпах... Там есть водопад,
похожий на этот, большой водопад над Иннерткирхеном. Потому-то я сюда сегодня и
пришел. Мы с ней убежали раз потихоньку и просидели около него полдня. И цветы рвали.
Такие же цветы, как вы только что нарвали. Точно такие же, кажется мне. И еще эдельвейсы.
- Знаю, - сказал Берт. - Я да Эдна - мы тоже вот так... Цветы. Всякая такая штука.
Теперь посмотришь, так будто целые годы прошли.
- Она была прекрасна, и смела, и робка. Mein Gott! Мне страшно подумать, что
перед смертью я так и не увижу ее, не услышу ее голос. Где она сейчас?.. Слушайте,
Смоллуейз, я напишу ей письмо; письмо не письмо, а так, записочку. И вот ее портрет.
- Он коснулся нагрудного кармана.
- Да будет вам! Еще увидитесь с ней, - сказал Берт.
- Нет! Я ее никогда больше не увижу... И зачем только люди встречаются, если
их потом снова разлучают? Но я знаю: мы никогда больше с ней не встретимся. Это
я знаю так же точно, как то, что солнце будет по-прежнему всходить и этот водопад
будет все так же сверкать между скал и после того, как я умру и от меня ничего не
останется. О боже! Что за глупость, что за недомыслие, и жестокость, и тупость,
и слепая ненависть, и ложная гордость - все то, что испокон веков совершали люди
и будут совершать! Gott! Смоллуейз, вы только подумайте, что представляет и всегда
представляла собой жизнь на земле: сплошная путаница и неразбериха. Войны, и резня,
и всяческие катастрофы, и ненависть, и убийства, и порабощение, и самосуды, и ложь...
Мне так скверно сегодня. Можно подумать, что я только сейчас обо всем этом догадался.
Собственно, так оно и есть. Когда человек устает от жизни, ему, по всей вероятности,
пора умирать. Я пал духом, и смерть уже близка. Смерть совсем рядом, и я знаю, что
не могу жить. А ведь еще совсем недавно я был полон надежд, жил в предчувствии того
прекрасного, что ждет меня впереди, - вы только подумайте об этом!.. И все это был
обман. Впереди не было ничего... Все мы просто муравьи в городах-муравейниках, в
мире, который существует просто так, который вертится, чтобы в один прекрасный день
превратиться в ничто. Нью-Йорк, даже Нью-Йорк не кажется мне чем-то ужасным. Нью-Йорк
был всего лишь муравьиной кучей, растоптанной дураком! Вы только подумайте, Смоллуейз:
война везде! Они сокрушают свою цивилизацию, не успев ее создать. То, что англичане
проделывали в Александрии, японцы - в Порт-Артуре, французы - в Касабланке, теперь
творится везде. Везде! Даже в Южной Америке все дерутся. Теперь не найти безопасного
места - места, где был бы мир. Нет такого места, где мать с дочерью могли бы спрятаться
и почувствовать себя в безопасности. Война приходит по воздуху, по ночам с неба
валятся бомбы. Мирные люди выходят по утрам из дому и видят у себя над головой воздушный
флот, а корабли летят, расплескивая смерть, расплескивая смерть!
ГЛАВА VIII
ВОЮЮЩИЙ МИР
- 1 -
Только постепенно Берт понял, что воюет весь мир, и представил себе ужас и растерянность,
которые обуяли густонаселенные страны к югу от этого арктического безмолвия, когда
невиданные воздушные эскадры закрыли небо над их головой. Он не привык думать о
мире как о чем-то едином - в его представлении это было что-то далекое, не имевшее
к нему никакого отношения, какие бы события там ни происходили. Раньше он считал,
что война - это нечто служащее источником новостей и поводом для волнений и ограниченное
пространством, которое называется "театром военных действий". Но теперь в театр
военных действий превратился самый воздух, а каждая страна - в арену боев. Все страны
двигались вперед по пути исследований и изобретений приблизительно с одинаковой
скоростью, и все их планы и достижения, хотя и сохранялись в глубокой тайне, развивались
почти параллельно - в результате через несколько часов после того, как первый флот
поднялся в воздух во Франконии, азиатская армада уже ринулась на запад, на большой
высоте пролетев над долиной Ганга на глазах у миллионов ее потрясенных обитателей.
Но Восточно-Азиатская конфедерация подготовилась к войне с поистине грандиозным
размахом, оставив Германию далеко позади.
- Сделав этот шаг, - сказал Тан Тин-сян, - мы догоним и перегоним Запад. Мы восстановим
на земле мир, который уничтожили эти варвары.
Умением хранить тайну, быстротой и изобретательностью они намного превосходили
немцев, а кроме того, на каждых сто рабочих-немцев у азиатов приходилось десять
тысяч. Поезда монорельса, которым теперь была опутана вся территория Китая, доставляли
к огромным воздухоплавательным паркам в Шансифу и Цинане несчетное количество квалифицированных,
прилежных рабочих, производительность труда которых была гораздо выше европейской.
Сообщение о выступлении Германии лишь заставило их ускорить собственное выступление.
В момент разгрома Нью-Йорка у немцев в общей сложности не набралось бы трехсот воздушных
кораблей; десятки же азиатских эскадр, летевших на восток и на запад, на Америку
и на Европу, по всей вероятности, насчитывали их несколько тысяч. Кроме того, у
азиатов была настоящая боевая летательная машина, так называемая "Ньяо", - легкий,
но весьма эффективный аппарат, во всех отношениях превосходивший немецкий "драхенфлигер".
Это тоже была машина, рассчитанная на одного человека, но удивительно легкая, построенная
из стали, бамбука и искусственного шелка, с поперечным мотором и складными крыльями.
Авиатор был вооружен винтовкой, стреляющей разрывными кислородными пулями, и - по
древней японской традиции - мечом. Все авиаторы были японцы, и, характерно, с самого
начала было предусмотрено, что авиатор должен владеть мечом. Спереди крылья этих
летательных аппаратов были, подобно крыльям летучей мыши, снабжены острым когтем,
с помощью которого авиатор мог зацепиться за газовую камеру противника и взять его
на абордаж, Эти легкие летательные аппараты буксировались воздушными кораблями,
кроме того, их можно было отправить на фронт вместе с авиаторами сушей или морем.
В зависимости от ветра они могли пролететь за один раз от двухсот до пятисот миль.
Итак, не успел взлететь первый немецкий воздушный флот, как эти азиатские орды
устремились в небо. И немедленно все правительства всех цивилизованных стран бросились
лихорадочно строить воздушные корабли и любые подобия летательных машин, какие были
созданы к тому времени их изобретателями. На дипломатические процедуры не осталось
времени. Предупреждения и ультиматумы передавались по телеграфу со всех сторон,
и через несколько часов весь обезумевший от страха мир был уже в состоянии войны,
причем войны крайне запутанной. Дело в том, что Англия, Франция и Италия объявили
войну Германии и грубо нарушили нейтралитет Швейцарии; в Индии появление азиатских
воздушных кораблей немедленно вызвало мятежи: в Бенгалии восстали индусы, а в северо-западных
областях - мусульмане, настроенные по отношению к индусам резко враждебно; причем
восстание мусульман распространилось с неслыханной быстротой от пустыни Гоби до
Золотого Берега. А Восточно-Азиатская конфедерация захватила нефтяные промыслы в
Бирме и напала и на Америку и на Германию, не делая между ними никакого различия.
Не прошло и недели, а воздушные корабли начали строить уже и в Дамаске, и в Каире,
и в Иоганнесбурге; Австралия и Новая Зеландия отчаянно вооружались. Самым страшным
оказалось то, что эти чудовища можно было строить с невероятной быстротой. На постройку
броненосца затрачивалось от двух до четырех лет; воздушный же корабль можно было
собрать в такое же число недель. Мало того, даже по сравнению с миноносцами постройка
воздушного корабля была на редкость проста: при наличии воздухонепроницаемого материала,
машин, газового завода и чертежей это было ничуть не сложнее, и даже легче, чем
сто лет тому назад построить простую деревянную лодку. А ведь теперь от Мыса Горн
до Новой Земли, от Кантона и до Кантона - всюду имелись заводы, мастерские и промышленные
ресурсы.
Не успели немецкие воздушные корабли достичь Атлантического океана, а азиатский
флот - Верхней Бирмы, как причудливая ткань кредитов и финансов, на протяжении столетия
связывавшая весь мир экономически, уже начала трещать и вскоре лопнула. Торнадо
реализации ценных бумаг сокрушило все биржи мира; банки прекратили платежи, деловая
жизнь замерла, заводы в силу инерции проработали еще день-два, выполняя заказы обанкротившихся,
прекративших существование клиентов, а потом закрылись. Нью-Йорк, когда его увидел
Берт Смоллуейз, несмотря на сверкающие огни и оживленное уличное движение, уже претерпел
невиданный в истории финансовый крах. Снабжение продовольствием уже было слегка
ограничено. И не прошло и двух недель с начала всемирной войны, иными словами, в
Лабрадоре только-только успели воздвигнуть стальную мачту, а уже нигде в мире, за
исключением Китая, не осталось города, пусть даже расположенного в стороне от центров
разрушения, где бы полиции и правительству не приходилось прибегать к чрезвычайным
мерам для борьбы с голодом и безработицей.
Особенности войны в воздухе были таковы, что, раз начавшись, она почти неизбежно
приводила к полной дезорганизации общества. С первой ее особенностью столкнулись
немцы во время нападения на Нью-Йорк. Она заключалась в том, что. обладая огромной
разрушительной мощью, воздушный корабль в то же время не давал возможности надолго
оккупировать вражеский город, то есть закрепить свою победу. В результате начинались
опасные вооруженные столкновения с гражданским населением, доведенным до отчаяния
воцарившимся экономическим хаосом, негодующим и голодным; даже в тех случаях, когда
воздушный флот ограничивался тем, что кружил в высоте, внизу обязательно начинались
мятежи и беспорядки. История войн еще не знала ничего подобного, если не считать
тех случаев, когда в девятнадцатом веке военный корабль расстреливал поселения дикарей
или крепость какого-нибудь восточного монарха, да еще бомбардировок европейских
городов, не слишком украшающих историю Великобритании второй половины восемнадцатого
века. Жестокость и бессмысленное разрушение, неотъемлемые от подобных операций,
в какой-то мере предвещали ужасы воздушной войны. Что же касается реакции современного
городского населения, непосредственно столкнувшегося с тяготами войны, то до двадцатого
века история знала лишь один такой пример, причем не очень характерный: восстание
парижских коммунаров в 1871 году.
Второй - и тоже немало способствовавшей крушению общества - особенностью войны
в воздухе на первых ее этапах оказалась неприспособленность первых воздушных кораблей
к сражению с равным противником. Они могли забросать бомбами и уничтожить все, что
находилось на земле, - крепости, корабли и города были в полной их власти, но друг
другу они почти не могли причинить вреда, разве что ценой собственной гибели. Вооружение
немецких воздушных кораблей, размерами не уступавших самым большим пассажирским
пароходам, ограничивалось одной-единственной скорострельной пушкой, которую без
труда можно было бы погрузить на двух мулов. Кроме того, когда стало ясно, что за
обладание воздухом надо бороться, командам раздали винтовки с разрывными пулями,
и все же любой воздушный корабль был вооружен хуже самой захудалой канонерки. Поэтому,
когда эти чудовища встречались в бою, они или начинали маневрировать, стараясь занять
позицию выше противника, или же сходились вплотную, как китайские джонки, после
чего с обеих сторон летели гранаты и завязывался рукопашный бой во вполне средневековом
стиле. Поскольку они были равно уязвимы, то и шансы на победу и поражение были равны.
Вот почему после первого же боевого крещения адмиралы воздушных флотов стали избегать
боев в воздухе, компенсируя это моральным эффектом страшных разрушений городов и
селений.
