- Первый раз видел, как человека вешают, - сказал он.
- А, сколько тебе было? - спросил Тэдди.
- Да под тридцать, - сказал старый Том.
- Вот тоже! Я видел, как свинокрадов повесили, когда мне и шести не было, - сказал
Тэдди. - Отец меня повел, потому что мое рождение как раз было близко. Сказал, что
пора мне принимать боевое крещение, к крови и смерти привыкать.
- А зато ты не видал, как люди под автомобиль попадают, - с торжеством сказал
Том после минутной досады. - И как мертвых в аптеку притаскивают, не видел.
Триумф Тэдди оказался недолговечным.
- Нет, - сказал он. - Не видал.
- И не увидишь. И не увидишь. Никогда ты не увидишь того, что я видел, никогда.
Хоть до ста лет живи... Ну вот, значит, начался голод и бунты. Потом пошли забастовки
и социализм, а уж это мне никогда не нравилось; в общем, все хуже да хуже становилось.
И дрались-то, и стреляли, и жгли, и грабили... В Лондоне банки взломали и к золоту
добрались. Только из золота обед-то не сваришь. Как мы в живых остались? Да просто
сидели тихо. Мы никого не трогали, и нас никто не трогал. У нас немного прошлогодней
картошки было, а так мы все больше на крысах жили. Дом-то у нас старый, и крыс было
полно - и голод их словно не брал. Частенько мы крыс едали. Частенько. Только многие
тут у нас больно нежными оказались. Крысами, видишь ли, брезговали... Привыкли ко
всяким разносолам. Так до конца и воротили нос. А как брезговать перестали, так
уж поздно было - все и померли. Вот голод-то и начал людей убивать. Еще летом, до
того, как Пурпурная смерть пожаловала, они уже, как мухи, мерли. Уж это-то я помню.
Я же чуть не первый свалился. Вышел раз, думал, может, кошку удастся поймать или
еще что, потом на огород к себе завернул посмотреть, не наберу ли молоденькой репки,
- может, раньше не приметил, - и тут накатило на меня, так что я света не взвидел.
Такая боль, что тебе и не снилось, Тэдди, прямо пополам меня согнула. Лежу я вон
там, в уголке, а тут тетка твоя как раз пришла меня искать, ну и сволокла меня домой,
как мешок. Если бы не твоя тетка, так ни за что б я не выжил. "Том, - говорит она
мне, - не смей умирать!" Вот и пришлось мне поправиться. А потом она захворала.
Захворать-то она захворала, да только твою тетку никакая смерть не возьмет. "Как
же! - говорит она. - Так я тебя, дурака, и оставлю одного". Так и сказала. Говорить
она всегда умела, тетка-то твоя. Только вот осталась она без волос и, сколько я
ни бился, не хочет носить парик, что я ей добыл, - снял с одной старой барыни у
священника в саду. Ну так вот, Пурпурная смерть, она просто косила людей, Тэдди.
Куда уж их было хоронить. От нее и собаки мерли, и кошки тоже, и крысы, и лошади.
Немного погодя все дома, все сады были полны покойниками. К Лондону было не подступить
- такой оттуда смрад шел. Оттого нам и с Хайстрит пришлось перебраться в особняк,
где мы теперь живем. И еще в той стороне воды не хватало. В канализацию, в подземные
туннели она уходила. Бог его знает, откуда эта Пурпурная смерть пошла; одни одно
говорят, другие - другое. Одни говорят, что пошла она с того, что крыс есть начали,
а другие - с того, что есть было нечего. Одни говорят, что азиаты ее занесли откуда-то,
с какой-то горы, с Тибета, что ли, где от нее никому вреда никакого не было. А мне
только то известно, что она следом за голодом пришла. А голод пришел после паники,
а паника - после войны. Тэдди подумал.
- С чего это Пурпурная смерть сделалась? - спросил он.
- Да я ж тебе сказал!
- Ну, а паника почему была?
- Была и была.
- А войну зачем начали?
- Остановиться не могли. Понастроили воздушных кораблей, как же тут было не начать?
- А как война кончилась?
- Бог ее знает, кончилась ли, - сказал старый Том - Бог ее знает, кончилась ли.
Заходят к нам иногда чужие, так вот один прохожий позапрошлым летом говорил, что
она все еще не кончилась. Говорят, будто туда дальше, к северу, есть шайки, которые
все еще воюют, и в Германии, и в Китае, и в Америке, да мало ли где. Он сказал,
будто у них до сих пор и летательные машины есть, и газ, и всякое такое прочее...
Но мы тут ничего в воздухе не замечали вот уж семь лет. И никто даже к нам близко
не подходил. А последний воздушный корабль, что мы видели, помятый такой, вон туда
летел. Недомерок был какой-то да еще кособокий, будто что-то с ним было не того.
Он поднял палец и остановился у дыры в заборе - у жалких останков того самого
забора, восседая на котором в обществе своего соседа мистера Стрингера, молочника,
он когда-то наблюдал субботние полеты членов Южно-английского аэроклуба, и очень
возможно, что он смутно вспомнил именно этот день.
- Вон там, видишь, где от ржавчины все порыжело, - там газ делали.
- А что это - газ? - спросил мальчик.
- Да так, ничего, пшик один... Его в воздушные шары накачивали, чтоб они летали.
Ну, и жгли его, пока электричества не выдумали.
Мальчик бесплодно силился представить себе газ на основании этого описания. Затем
его мысли вернулись к прежней теме.
- А чего ж они войну-то не кончили?
- Из упрямства. Конечно, сами-то по шее получали - так ведь и другим давали,
и все были такие герои да патриоты - вон они и громили друг друга. Громили и громили.
А потом и вовсе осатанели.
- Надо было ее кончить, - сказал мальчик.
- Начинать ее не надо было, - сказал старый Том. - Да гордость людей обуяла.
Дурь, и чванство, и гордость. Больно много мяса ели да пили вдоволь. Чтоб уступить
- так нет, другие пусть уступают. А время прошло, и никто уж их больше и не просил
уступать. Никто не просил...
Он глубокомысленно пожевал беззубыми деснами, и взгляд его, скользнув по долине,
упал туда, где блестела на солнце разбитая крыша Хрустального дворца Смутное томительное
сожаление обо всем, что было зря загублено, о безвозвратно упущенных возможностях
нахлынуло на него. Он повторил свой приговор всему этому, упрямо, не спеша, веско,
раз и навсегда высказал свой окончательный вывод.
- Говори что хочешь, - сказал он, - начинать ее не надо было.
Он сказал это просто: кто-то где-то что-то должен был остановить, но кто и как
и почему - этого он не знал.
