Я решил не терять из виду платка, что бы ни случилось.
19. МИСТЕР БЕДФОРД ОСТАЛСЯ ОДИН
Скоро мне уже казалось, будто я всегда был один на Луне. Сначала я искал шар
довольно усердно, но было еще очень жарко, а разреженность воздуха вызывала такое
ощущение, как будто грудь сдавило железным обручем. Я попал в лощину, заросшую по
краям щетиной высоких, бурых, засохших кустов, и уселся под ними поостыть и отдохнуть
в тени. Я собирался посидеть очень недолго. Положив около себя оба лома, я сидел,
подперев голову руками. Я отметил с каким-то вялым интересом, что скалы в этой лощине,
кое-где покрытые полосами высохшего мха, блестели золотыми жилами, а местами из-под
опавшей листвы сверкали кругляки самородков. Теперь все это уже не имело никакого
значения. Меня охватила какая-то расслабленность, я ни на секунду не верил, что
мы найдем наш шар в этой сожженной солнцем пустыне. К чему искать! Пусть придут
селениты. Затем я вдруг решил напрячь все свои силы, повинуясь тому инстинкту самосохранения,
который побуждает человека прежде всего охранять и защищать свою жизнь, хотя, может
быть, вскоре ему придется умереть еще более мучительной смертью.
Зачем вообще мы здесь?
Это показалось мне необъяснимой и нелепой загадкой. Какой порыв побуждает человека
отказаться от счастья и покоя и стремиться навстречу опасности, нередко даже гибели?
Здесь, на Луне, я впервые понял то, что давно должен был бы знать, а именно, что
человек создан не только для того, чтобы заботиться о собственном благополучии,
о хорошей еде, о комфорте и веселом времяпрепровождении. Это чувство знакомо почти
каждому человеку, и он делает неразумные поступки вразрез с собственными интересами,
вразрез со своим благополучием. Какая-то непонятная сила толкает его на это, и он
не может устоять.
Зачем? Почему? Сидя здесь, среди бесполезного лунного золота, в чуждом для меня
мире, я стал подводить итог всей своей жизни. Если предположить, что мне суждено
погибнуть на Луне, то ради чего я прожил свою жизнь? Мне не удалось уяснить себе
это, но, во всяком случае, мне стало яснее, чем когда-либо прежде, что я не ставил
себе никаких личных целей, что всю свою жизнь я не добивался ничего лично для себя.
Для кого же? Для чего? Я бросил раздумывать о том, зачем мы полетели на Луну, и
поставил перед собой вопрос шире: зачем я вообще родился? В конце концов я запутался
в отвлеченных рассуждениях...
Постепенно мысли мои стали расплывчатыми и туманными, я никак не мог четко их
сформулировать. Я не чувствовал тяжести или разбитости в теле - на Луне этого вообще
не бывает, - но, вероятно, я все же устал. Так или иначе, но я заснул.
Сон, или, вернее, дремота, удивительно освежил меня, и все это время Солнце спускалось
все ниже и ниже, а жара спадала. Когда наконец я проснулся от какого-то отдаленного
крика или шума, то почувствовал себя бодрым и свежим. Я протер глаза и расправил
руки. Затем встал - тело мое немного затекло - и решил возобновить поиски. Я взвалил
свои золотые дубинки на плечи и вышел из золотоносного ущелья.
Солнце, несомненно, стояло гораздо ниже, чем прежде. Воздух охладился. Очевидно,
я проспал долго. Мне показалось, что над западными утесами висит синеватая дымка.
Я вспрыгнул на ближайшее возвышение и стал осматриваться. Нигде не было видно ни
лунных коров, ни селенитов. Кейвора я также не увидел, но зато разглядел мой платок
вдали, на высокой ветке терновника; осмотревшись, я перепрыгнул на следующий удобный
для наблюдения возвышенный пункт.
Я продолжал свой путь полукругами, постепенно все расширявшимися, - это было
довольно утомительно и совершенно безрезультатно. Воздух действительно стал много
прохладней, и я заметил, что под западными утесами тени удлинились. Я часто останавливался
и осматривался, но Кейвора нигде не было, селениты тоже куда-то исчезли, и я подумал,
что они уже загнали скот внутрь планеты, так как и стад нигде не было видно. Мне
все больше и больше хотелось поскорее найти Кейвора. Солнце спустилось теперь уже
так низко, что отстояло от горизонта не более чем на диаметр своего диска. Я боялся,
что селениты скоро закроют крышки и отдушины и оставят нас в жертву страшной лунной
ночи. Мне казалось, что Кейвору давно уже следовало прекратить поиски шара и что
пора нам еще раз посоветоваться. Необходимо было срочно решить вопрос, что делать.
Мы не нашли шара, и искать его уже поздно, а если отдушины закроют, то мы погибли.
Нас поглотит бесконечная ночь - мрак пустоты и черти. Я чувствовал дрожь при одной
мысли об этом. Нам необходимо как-то пробраться в глубь Луны, хотя бы даже с опасностью
для жизни. В моем воображении уже рисовалась страшная картина: мы из последних сил
стучимся в крышку большой шахты, а леденящий холод охватывает нас все сильнее и
сильнее.
Я совсем забыл про шар, я думал только о том, как бы скорей найти Кейвора. Я
уже собрался было идти в шахту без него, боясь опоздать; я уже возвращался к платку,
как вдруг...
Я увидел шар.
Скорей, не я его, а он нашел меня. Он лежал гораздо дальше к западу, чем я зашел;
косые лучи заходящего Солнца вдруг ярко осветили его и пылали на его стеклах. В
первую минуту я подумал, что это какое-то новое приспособление селенитов против
нас, но потом понял.
Я протянул руки и с диким криком радости бросился к нему. Я неверно рассчитал
один из своих прыжков и упал в глубокий овраг, больно ударившись лодыжкой правой
ноги. После этого я спотыкался почти при каждом прыжке. Я был в состоянии истерического
возбуждения, дрожал как в лихорадке и запыхался, еще не достигнув цели. Раза три
мне пришлось останавливаться, чтобы передохнуть, и, несмотря на разреженность и
сухость воздуха, пот лил с меня ручьями.
Я думал только о шаре, пока до него не добрался, - забыл даже свое беспокойство
о Кейворе. Мой последний прыжок перенес меня прямо к шару, и я прижался к нему руками,
задыхаясь и тщетно пытаясь крикнуть: "Кейвор, Кейвор, шар здесь!" Немного отдышавшись,
я заглянул сквозь толстое стекло. Все вещи были сбиты в одну кучу. Я прижался теснее,
чтобы хорошенько все разглядеть, потом попытался влезть внутрь. Мне пришлось приподнять
его немного, чтобы просунуть голову в люк. Теперь я ясно увидел, что все вещи лежали
так, как мы их оставили, выпрыгивая из шара на снежный сугроб. Я жадно их разглядывал.
Я все еще весь дрожал. Какое счастье было вновь увидеть этот знакомый полумрак!
Просто непередаваемое счастье! Потом я влез внутрь и сел прямо на вещи. Взглянул
сквозь стекло на лунный мир и содрогнулся. Потом я сунул на тюк золотые ломы, поискал
еду и поел немного - не потому, чтобы я чувствовал потребность в еде, но потому,
что я знал, что там есть съестное. Но тут я вспомнил, что пора выйти и подать сигнал
Кейвору. Но я сделал это не сразу. Что-то удерживало меня в шаре.
В конце концов, все идет как надо. У нас еще найдется время набрать того магического
камня, который дает власть над людьми. Здесь совсем близко лежит золото, а наш шар,
даже наполовину нагруженный этим металлом, может лететь так же легко и свободно,
как если бы он был пустой. Теперь мы можем возвращаться на Землю как хозяева нашего
мира, а потом...
Наконец я поднялся и с усилием вылез из шара. Тут я снова задрожал - вечерний
воздух становился все холоднее. Стоя в углублении, я осмотрелся, тщательно обследовал
кусты вокруг, прежде чем прыгнуть на ближайшую скалу, и снова прыгнул, как и в первый
свой прыжок на Луне. Но теперь я прыгнул легко, без всякого усилия.
Растительность увяла так же быстро, как выросла, и весь вид окрестных скал изменился,
но все-таки можно было узнать тот пригорок, на котором при нашем прибытии начали
всходить молодые растения, и то скалистое возвышение, с которого мы впервые увидели
кратер. Но колючий кустарник на склоне холма уже побурел, высох, вытянулся футов
на тридцать в вышину и отбрасывал длинные тени, конца которым не было видно, а маленькие
семена, висевшие пучками на его верхних ветках, уже почернели, совершенно созрев.
Кустарник сделал свое дело и теперь готов был упасть и рассыпаться в прах под разрушительным
действием ледяного воздуха длинной лунной ночи. А огромные кактусы, которые раздувались
на наших глазах, давно уже полопались и разбросали свои споры на все четыре стороны.
Удивительный уголок вселенной - пристань первых людей на Луне!
Когда-нибудь, думал я, я поставлю тут среди кратера памятный столб с надписью.
И мне вдруг пришло в голову, что, если бы только лунный мир понимал всю важность
этой минуты, какой переполох поднялся бы там, в глубине!
Но пока, по-видимому, они и не подозревают, какое значение имеет наше прибытие
- ведь иначе этот кратер стал бы ареной отчаянной борьбы, а не оставался безмолвной
пустыней. Я стал высматривать место поудобнее, откуда можно было бы подать сигнал
Кейвору, и увидел ту самую скалу, куда он прыгнул с того места, где теперь стоял
я, - она осталась такой же голой и бесплодной. С минуту я не решался уйти так далеко
от шара. Затем, устыдившись своего малодушия, прыгнул...
С этого возвышенного пункта я снова начал осматривать кратер. Далеко, у самой
верхушки отбрасываемой мною огромной тени, белел платок, трепетавший на кустарнике.
Он был очень далеко и казался совсем крошечным, но Кейвора не было видно. Мне казалось,
что Кейвор должен был бы уже сам искать меня, ведь мы так договорились. Но его не
было.
Я стоял, приставив ладони к глазам, выжидая и наблюдая, в надежде каждую секунду
увидеть его. Вероятно, я простоял так очень долго. Я пробовал кричать, но мой крик
утонул в разреженном воздухе. Я двинулся было назад к шару, но из страха перед селенитами
отказался от своего намерения - сигнализировать о моем местонахождении, вывесив
на соседнем кустарнике одно из одеял. Я снова стал разглядывать кратер.
Он производил гнетущее впечатление своей пустынностью. И как тихо было вокруг!
Смолкли звуки из мира селенитов. Мертвая тишина. Кроме слабого шелеста ближайшего
кустарника, ни малейшего звука или хоть намека на звук. Дневная жара уже спала,
а ветер становился все более ледяным.
Проклятый Кейвор!
Я набрал побольше воздуха, приложил руки рупором ко рту и крикнул во все горло:
- Кейвор!
Но звук моего голоса походил на отдаленное, слабое эхо.
Я поглядел на сигнальный платок, поглядел на расширявшуюся тень западного утеса,
поглядел из-под ладони на Солнце. Мне показалось, что оно опускается по небу заметно
для глаз.
Тут я понял, что если хочу спасти Кейвора, то надо действовать, не теряя ни минуты.
Я сорвал с себя жилет и повесил его как знак на шипах кустарника, потом пустился
напрямик к платку. Расстояние в две мили я пролетел в несколько сот прыжков. Я уже
рассказывал, как во время таких прыжков словно паришь в воздухе довольно долго,
прежде чем снова встать на ноги. При каждом взлете я искал глазами Кейвора и удивлялся,
куда он скрылся. При каждом прыжке я замечал, что Солнце садится все ниже, и каждый
раз, касаясь ногами скал, я испытывал искушение вернуться назад.
Последний прыжок - и я очутился в ложбине около платка. Еще один шаг - и я на
нашем наблюдательном пункте. Стоя возле платка, я внимательно осмотрел окрестность,
уже покрытую тенями. Далеко от меня, у подошвы полого склона, чернело отверстие
тоннеля, через которое мы убежали; моя тень простиралась до него и касалась его,
как черный палец ночи.
Кейвора нигде не было, стояла мертвая тишина. Только шелест кустарника и все
длиннее тени. Я вдруг затрясся, как в ознобе.
"Кейв..." - пробовал я крикнуть еще раз и снова убедился в беспомощности человеческого
голоса в разреженном воздухе.
Молчание. Молчание смерти.
И вдруг я заметил что-то, какой-то клочок ярдах в пятидесяти от меня, у подошвы
склона, среди переломленных веток. Что бы это могло быть?.. Я знал, но не хотел
верить.
Я подошел ближе - это была шапочка крикетиста, которую носил Кейвор. Я не дотронулся
до нее, я стоял и смотрел.
Теперь я понял, что разбросанные вокруг ветки были поломаны и потоптаны. Наконец
я шагнул вперед и поднял шапочку.
Я держал ее в руке и всматривался в поломанные и примятые колючие заросли. На
некоторых ветках виднелись темные пятна, но я боялся к ним прикоснуться. Невдалеке
ветер перекатывал и подгонял ближе ко мне какой-то маленький и очень белый лоскут.
Это был клочок бумаги, сжатый в комок, точно его крепко сжимали в кулаке. Я поднял
его: на нем виднелись красные пятна. Я разобрал также бледные следы карандаша. Разгладив
бумажку, я увидел на ней прерывистые, неровные каракули букв, оканчивавшиеся кривой
полосой.
Я сел на ближайший камень и стал разбирать записку.
Начало было довольно разборчивое: "Я ранен в колено, - кажется, у меня раздроблена
коленная чашка, и я не могу ни идти, ни ползти".
Затем менее четко: "Они гнались за мной некоторое время и теперь это вопрос..."
По-видимому, сначала было написано "времени", но затем зачеркнуто и заменено каким-то
непонятным словом, "...прежде чем они меня захватят. Они преследуют меня".
Затем почерк делался судорожным. "Я уже слышу их", - догадался я, но дальше было
совершенно неразборчиво. Потом несколько слов, довольно четких: "Эти селениты совсем
другие - они, по-видимому, командуют..." Снова неразборчиво.
"Черепа у них больше, гораздо больше, тела более стройные и очень короткие ноги.
Голоса у них более приятные, движения более обдуманны..."
"Хоть я и ранен и совершенно беспомощен, их появление дает мне надежду". Как
это похоже на Кейвора!
"Они не стреляли в меня и не пытались убить. Я намерен..."
В конце внезапная ломаная линия карандашом через всю бумагу, а на обратной стороне
записки и по краям - кровь!
Пока я стоял, потрясенный и растерянный, с этой ошеломляющей запиской в руке,
что-то мягкое, холодное и легкое коснулось моей руки и исчезло - белая пушинка.
Первая снежинка - предвестница наступающей ночи.
В испуге я взглянул наверх: небо уже почернело и покрылось множеством холодных
ярких звезд. Я посмотрел на восток: растительность этого разом увядшего мира стала
темно-бронзовой. Взглянул на запад - Солнце, утратившее теперь в сгустившейся белой
мгле половину своего жара и блеска, уже коснулось края кратера и скрывалось за горизонтом.
Заросли кустарника и зубчатые скалы четко вырисовывались остроконечными черными
тенями на освещенном небе. Огромное облако тумана опускалось в необъятное озеро
темноты. Холодный ветер пронизывал весь кратер. И вдруг в один миг я был окутан
падающим снегом, и все вокруг заволоклось мрачной серой пеленой.
