И тут я услышал не громкий, не отчетливый, как в первый раз, а слабый и глухой,
подобно замирающему голосу, звон колокола, тот самый, что приветствовал наступление
солнечного дня:
"Бум!.. Бум!.. Бум!.."
Эхо прокатилось по кратеру, точно он задрожал, как мерцающие звезды. Кровавый
красный диск Солнца опускался все ниже и ниже...
"Бум!.. Бум!.. Бум!.."
Что случилось с Кейвором? Я тупо стоял там и слушал звон, пока он не прекратился.
И вдруг зияющее отверстие тоннеля внизу подо мной закрылось, подобно глазу, и
исчезло.
Я очутился в полном одиночестве.
Надо мной и вокруг меня, охватывая меня со всех сторон, подступая все ближе и
ближе, раскинулась Вечность, безначальная, бесконечная - необъятная пустота, в которой
и свет, и жизнь, и бытие - лишь мимолетный блеск падающей звезды; холод, тишина,
безмолвие, бесконечная и неумолимая ночь космического пространства.
Одиночество, казалось, подступало ко мне, я чувствовал его прикосновение.
- Нет! - воскликнул я. - Нет! Не теперь еще! Погоди! Погоди!
Мой голос перешел в визг. Я бросил скомканную бумажку, вскарабкался на гребень,
чтобы осмотреться, и, собрав весь остаток воли, запрыгал по направлению к оставленному
мною знаку, уже едва заметному в туманной дали.
Прыг, прыг, прыг! Каждый прыжок, казалось, длился столетия.
Бледный серпик Солнца скрывался за горизонтом, удлинявшиеся тени грозили поглотить
шар, прежде чем я доберусь до него. Две мили, не менее сотни прыжков, а воздух разрежался,
точно выкачиваемый насосом, и холод сковывал мои суставы. Но если умирать, то умирать
в движении. Ноги мои скользили в снегу, прыжки становились короче. Один раз я упал
в кусты, которые рассыпались в прах подо мной; другой раз я споткнулся и скатился
кубарем в овраг, исцарапав до крови лицо и руки и почти потеряв направление.
Но все это было ничто в сравнении с промежутками, с ужасными минутами в воздухе,
когда я летел прямо в надвигающийся прилив ночи. Дыхание мое свистело, в легкие
мне точно втыкались ножи. Сердце билось так сильно, что отдавалось в голове.
"Доберусь ли, доберусь ли я?"
Я весь дрожал от страха.
"Ложись! - уговаривало меня отчаяние. - Ложись!"
Чем ближе я подходил к цели, тем отдаленнее она мне казалась. Я закоченел, оступался,
ушибался, порезался несколько раз, но кровь не выступала.
Наконец я увидел шар.
Я выбился из сил и упал на четвереньки. Легкие мои хрипели.
Я пополз. На губах моих скоплялся иней, ледяные сосульки свисали с усов; я весь
покрылся белым замерзшим воздухом.
Оставалось еще ярдов двенадцать. В глазах у меня потемнело.
"Ложись! - кричало отчаяние. - Ложись!"
Я прикоснулся к шару на миг и замер.
"Слишком поздно! - нашептывало отчаяние. - Ложись!"
Я боролся изо всех сил. Я стоял у люка, отупевший, полумертвый. Кругом уже не
было ничего, кроме снега. Я сделал нечеловеческое усилие и влез внутрь. Там было
немного теплее.
Снежные хлопья, хлопья замерзшего воздуха ворвались в шар вместе со мной. Я пытался
окоченелыми пальцами закрыть и крепко завинтить крышку. Я всхлипнул.
- Я должен! - пробормотал я, стиснув зубы, и дрожащими, словно ломкими, пальцами
стал нащупывать кнопки штор.
Пока я возился - раньше мне никогда не приходилось этого делать, - я смутно видел
через запотевшее стекло огненные лучи заходящего Солнца, мерцавшие сквозь буран,
и темные очертания зарослей кустарника, гнувшихся и ломающихся под тяжестью все
падающего снега. Все гуще и гуще кружились хлопья, чернея на светлом фоне Солнца.
Что, если я не справлюсь с заслонками?
Наконец что-то щелкнуло под моими руками, и в одно мгновение последнее видение
лунного мира исчезло из моих глаз. Я погрузился в тишину и мрак межпланетного пространства.
20. МИСТЕР БЕДФОРД В БЕСКОНЕЧНОМ ПРОСТРАНСТВЕ
Я чувствовал себя так, точно меня убили. В самом деле я представляю себе, что
человек, которого внезапно убивают, должен ощущать то же самое, что я тогда. В первый
момент - муки агонии и ужас, затем - тьма и безмолвие; ни света, ни жизни, ни Солнца,
ни Луны, ни звезд - пустота бесконечности. Хотя я сам вызвал все это, хотя я уже
испытал все это вместе с Кейвором, я был ошеломлен, оглушен, подавлен. Казалось,
меня влечет вверх, в бесконечный мрак. Мои пальцы оторвались от кнопок, я повис,
утратив вес, и наконец очень мягко натолкнулся на тюк, золотую цепь и золотые дубины,
плававшие в середине шара.
Не знаю, как долго продолжалось это парение. Внутри шара чувство земного времени
терялось еще больше, чем на Луне. При первом прикосновении к тюку я точно пробудился
от тяжелого сна. Я понял, что если я хочу бодрствовать и жить, то должен зажечь
свет или открыть окно, чтобы увидеть хоть что-нибудь. Кроме того, мне было холодно.
Я оттолкнулся от тюка, схватился за тонкие тросы на стекле и вскарабкался к краю
люка. Теперь я разглядел все кнопки, оттолкнулся, облетел вокруг тюка и испугался,
столкнувшись с чем-то тонким и широким, плавающим в воздухе; потом схватился за
трос около самых кнопок и подтянулся до них. Прежде всего я зажег лампочку, чтобы
посмотреть, на что я налетел, и убедился, что это был старый номер газеты "Lloyd's
News", носившийся в пустоте. Это сразу точно вернуло меня из космоса на Землю. Я
рассмеялся и почувствовал, что задыхаюсь, - нужно добавить немного кислорода из
цилиндра. Потом я зажег грелку, согрелся, достал провизию и поел. Затем осторожно
принялся знакомиться с устройством кейворитных штор, чтобы как-нибудь узнать, куда
несется шар.
Я открыл и тотчас же захлопнул первую штору: меня ослепил и опалил солнечный
свет. Подумав, я приоткрыл шторы с противоположной стороны и увидел огромный серп
Луны, а позади нее - маленький серпик Земли. Я очень удивился, что нахожусь уже
так далеко от Луны. Я рассчитывал, что почти не испытаю толчка при подъеме и что
по сравнению с земной атмосферой отлет по касательной от Луны будет в двадцать восемь
раз легче, чем от Земли. Я думал, что нахожусь над нашим кратером во мраке ночи,
но кратер стал теперь всего лишь частью белого серпа, заполнявшего небо. А Кейвор?
Он теперь бесконечно малая величина.
Я пытался представить себе, что с ним могло случиться. Но тогда я был уверен,
что он погиб. Мне казалось, что я вижу его, распластанного и раздавленного, у подошвы
какого-нибудь нескончаемого голубого водопада. И вокруг него эти тупоумные насекомые...
Прикосновение летающей газеты вдохновило меня и сделало на время практичным.
Мне необходимо вернуться на Землю - это ясно, но, по моим наблюдениям, шар уносился
все дальше от Земли. Что бы ни случилось с Кейвором, даже если он остался жив, -
что мне казалось невероятным после того, как я увидел запятнанный кровью обрывок
бумаги, - я бессилен ему помочь. Он остался там, живой или мертвый, за покровом
беспросветной ночи, и там ему придется пробыть по крайней мере до тех пор, пока
я не смогу призвать на помощь людей. Собирался ли я это сделать? Да, я думал об
этом: вернуться на Землю, если это возможно, и затем, основательно все обдумав,
либо показать и объяснить устройство шара немногим надежным людям и действовать
вместе с ними, или же сохранить тайну, продать золото, приобрести оружие, припасы
и одного помощника, а затем вернуться на Луну, расправиться с селенитами и освободить
Кейвора, если это еще возможно; и уж, во всяком случае, захватить побольше золота,
чтобы дальнейшие предприятия построить на более солидном фундаменте. Но все это
пока только мечты. Прежде всего надо еще суметь вернуться на Землю.
Я принялся думать, как именно можно осуществить возвращение на Землю. Когда предо
мной предстали все трудности этой проблемы, я совсем перестал думать о том, что
будет после возвращения туда. В конце концов главное - это вернуться на Землю.
Я решил, что лучше всего полететь обратно к Луне, приблизиться к ней насколько
возможно, чтобы потом набрать скорость движения; после этого закрыть окна шара и,
облетев Луну, открыть окна в сторону Земли, но достигну ли я Земли или же просто
буду вращаться вокруг нее по гиперболической, параболической или какой-нибудь другой
кривой - этого я не знал. Позднее я догадался, что нужно делать, и, открыв некоторые
из окон к Луне, показавшейся на небе впереди Земли, я взял курс в сторону так, чтобы
стать против Земли, так как иначе я пролетел бы мимо нее. Разрешить все эти проблемы
было нелегко - ведь я не математик, - и в конце концов я вернулся на Землю вовсе
не потому, что все правильно рассчитал, а только благодаря счастливому случаю. Если
бы я знал тогда то, что знаю теперь, - что почти все шансы по теории вероятности
против меня, - я бы не стал даже делать попыток вернуться на Землю. Решив, что мне
нужно делать, я раскрыл все окна на Луну и скорчился на дне. От толчка я подскочил
на несколько футов в воздухе, повис в самом нелепом положении и ждал, пока диск
Луны увеличится и окажется от меня на нужном расстоянии. Затем я закрою все окна,
пролечу мимо Луны со скоростью, приобретенной при сближении с ней, - если только
не упаду на нее, - и направлю полет к Земле.
Так я и сделал.
Наконец я убедился, что летел в сторону Луны достаточно долго, и закрыл окна.
Луна скрылась из глаз, но помню, что не почувствовал тогда никакого страха, никакого
неприятного ощущения; я просто решил спокойно сидеть в этой маленькой клеточке земного
вещества, летящей в беспредельном пространстве, пока не достигну Земли. Нагреватель
достаточно отеплил шар, воздух освежен был кислородом, и, за исключением слабого
прилива крови к голове, который я постоянно чувствовал с тех пор, как удалился от
Земли, я чувствовал себя физически довольно хорошо.
Я решил беречь свет и погасил его. Пришлось сидеть в темноте при свете Земли
и мерцании звезд. Кругом была такая тишина и покой, что я чувствовал себя единственным
существом во вселенной, однако - странно! - не ощущал ни одиночества, ни страха
и словно лежал в своей постели на Земле. Это тем более удивительно, что в последние
часы моего пребывания в кратере Луны я испытывал мучительное чувство одиночества...
Вы не поверите, но тот промежуток времени, который я провел в пространстве, совершенно
не походил на земное время. Иногда мне казалось, что я восседаю здесь целую вечность,
подобно богу на листе лотоса, а порой весь полет с Луны на Землю длился словно одно
мгновение. В действительности же прошло несколько земных недель. Но в этот отрезок
времени я вложил все свои волнения, чувство голода и страха. Я парил и думал о пережитом,
о своей жизни, о побуждениях и сокровенных своих мыслях, и странное ощущение шири
и свободы охватывало меня. Мне казалось, что я все расту и расту, что я неподвижен,
что я вишу среди звезд, но все время я помнил о ничтожестве Земли и моей жизни на
ней.
Я не смогу объяснить всего, что я чувствовал и думал. Без сомнения, все это результат
тех необычных физических условий, в которых я находился. Я просто рассказываю о
том, что чувствовал, без всяких комментариев. Больше всего меня мучила неуверенность
в том, кто я такой. Я, если можно так выразиться, диссоциировался от Бедфорда. Я
смотрел на Бедфорда как на жалкое, случайное существо, с которым я почему-то связан.
Во многом Бедфорд казался мне ослом или низшим животным, между тем как раньше я
гордился им и считал, что он незаурядная, сильная личность. Теперь он был для меня
не просто ослом, но потомком многих поколений ослов. Я вспоминал и исследовал его
школьные дни, его юность и первую любовь так же, как исследуют жизнь муравья в песке...
Боюсь, что какая-то доля этого презрения сохранилась во мне и по сей день, и сомневаюсь,
чтобы я когда-нибудь вернулся к махровому самодовольству прежних лет. Но в то время
это меня нисколько не мучило, потому что я был совершенно убежден, что я не Бедфорд
и вообще никто, что я только дух, парящий в молчаливом, невозмутимом пространстве.
Что мне за дело до какого-то Бедфорда и его пороков? Я не отвечаю за него.
Сначала я боролся с этим забавным заблуждением. Я старался вызвать разные воспоминания,
яркие картины, неясные или острые эмоции; я думал, что если снова вспыхнет хоть
искра какого-нибудь сильного чувства, то это состояние растущего отчуждения прекратится.
Но я не мог ничего поделать. Вот он, Бедфорд, в шляпе, сдвинутой на затылок, с развевающимися
фалдами сюртука, он бежит вниз по Ченсери-Лейн на свой публичный экзамен. Я видел,
как он толчется в толпе сверстников, шутит, здоровается с товарищами. Неужели это
я? Я видел Бедфорда в тот же вечер в гостиной какой-то дамы: испачканная шляпа его
лежала на столе, а сам он почему-то плакал. Неужели и это я? Я видел, что он часто
бывает с этой дамой, видел их отношения, их чувства, но оба казались мне посторонними...
Я видел, как он спешит в Лимпн, чтобы сочинять на досуге пьесу, как он знакомится
с Кейвором и, засучив рукава, трудится над шаром; видел, как он уходит в Кентербери
из страха перед полетом. Неужели это все я? Я не верил этому.
Я все считал, что это галлюцинация, вызванная одиночеством и тем, что я потерял
всякий вес и чувство сопротивления. Я старался вернуть себе это чувство, ударяясь
о шар, щипал себя и стискивал руки. Я даже зажег свет, схватил порванный листок
газеты "Lloyd's News" и снова прочел убедительные подлинные объявления о велосипеде,
о джентльмене с частными средствами и о бедствующей леди, продающей фамильные вилки
и ножи. "Все они, без сомнения, существуют, - говорил я себе. - Вот твой мир, ты
Бедфорд и возвращаешься, чтобы до конца дней жить среди себе подобных". Но сомнение
не исчезало, и какой-то внутренний голос продолжал доказывать: "Это не ты читаешь,
это Бедфорд, а ты ведь не Бедфорд, правда? В этом-то и вся ошибка".
- Проклятие! - выругался я. - Если я не Бедфорд, то кто же я?
Но на этот вопрос я не мог найти никакого ответа, хотя в моем мозгу проносились
самые фантастические мысли, странные догадки, похожие на отдаленные тени...
Представьте, мне даже казалось, что я нахожусь не только вне нашего мира, но
и вне всех миров, вне пространства и времени и что бедный Бедфорд - всего лишь щель,
сквозь которую я гляжу на жизнь.
Бедфорд! Как я ни отрекался от него, все же я был с ним связан и знал, что где
бы и кем бы я ни был, я неизменно буду жить его желаниями, его радостями и печалями
до конца его жизни. А что будет потом, когда он умрет?
Но довольно об этой замечательной фазе моих переживаний.
Я рассказываю об этом просто для того, чтобы показать, как изолированность и
удаление человека от Земли влияют не только на функции и чувствования его физических
органов, но и на сознание, порождая странные и неожиданные отклонения. Во время
этого межпланетного путешествия я был охвачен подобными странными мыслями и, точно
мрачный мегаломаньяк, висел, равнодушный и одинокий, среди звезд и планет мировой
пустыни. И бесконечно мелким и тривиальным казался мне не только тот мир, к которому
я возвращался, но и освещенные голубоватым светом пещеры селенитов, их шлемоподобные
головы, их гигантские и чудесные машины и судьба заброшенного на Луну беспомощного
Кейвора.
