Признаюсь, я до сих пор не могу привыкнуть к наружности селенитов и, очутившись
как бы в муравейнике возбужденных насекомых, чувствовал себя довольно неприятно,
словно человек, попавший в царство ужасов. Это чувство уже владело мною однажды
в лунных пещерах, когда я оказался безоружным и беспомощным посреди толпы враждебных
селенитов, но тогда это ощущение было не так сильно. Это, конечно, неразумное ощущение,
и я надеюсь постепенно победить его. Но когда я двигался вперед в огромном муравейнике
селенитов, я с большим трудом подавил в себе желание крикнуть или как-нибудь иначе
выразить свое чувство и только изо всех сил вцепился в носилки. Это продолжалось
не больше трех минут, потом я вновь овладел собою.
Сначала мы поднялись по отвесной спиральной дороге, затем прошли через анфиладу
огромных, тщательно декорированных зал с куполообразными сводами. Приближение к
резиденции Великого Лунария обставлено было, без сомнения, необычайно величественно.
Каждая новая пещера, в которую мы вступали, казалась больше предшествовавшей и с
более высокими сводами. Это впечатление усиливалось облаками слабо фосфоресцирующего
голубого фимиама, который постепенно сгущался и окутывал туманом даже наиболее близкие
ко мне фигуры. Мне казалось, что я непрерывно приближаюсь к чему-то огромному, туманному
и все менее материальному.
Должен сознаться, что эта процессия заставила меня чувствовать себя очень жалким,
даже ничтожным. Я был не брит и не причесан: я не захватил с собой на Луну бритвы,
и подбородок мой оброс густой жесткой бородой. На Земле я никогда не обращал внимания
на свою наружность и следил только за чистотой, но в этих исключительных условиях,
когда я, так сказать, являлся как бы представителем целой планеты и всех земных
людей и когда отношение ко мне зависело в значительной мере от того, насколько привлекательна
моя наружность, я многое дал бы за более изящный и достойный внешний вид. Я так
глубоко верил, что Луна необитаема, что не принял для этого решительно никаких мер.
На мне была фланелевая куртка, бриджи и чулки-гольфы до колен, перепачканные лунной
грязью, на ногах были туфли с оторванным левым каблуком, а тело прикрыто одеялом
(точно так я одет и до сих пор). Острые колючки не способствовали украшению моей
наружности, а на одном колене бриджей зияла большая дыра, особенно заметная теперь;
когда я колыхался на носилках, правый чулок все время спадал. Мне было очень досадно,
что я так недостойно представляю все человечество, и я был бы счастлив, если бы
мог изобрести что-нибудь необычное и приукрасить себя, но я ничего не мог придумать.
Я сделал все, что можно было сделать из одеяла, то есть набросил его на плечи, как
тогу, а затем старался только держаться как можно величественнее на носилках.
Вообразите себе самый огромный зал, какой вам когда-либо приходилось видеть,
смутно освещенный голубоватым светом и затененный серо-голубым туманом, кишащий
волнующейся массой уродливых разнообразных существ металлического или ярко-серого
цвета. Вообразите, что зал заканчивается сводчатым ходом, за которым открывается
еще более обширный зал, за этим - третий и так далее. В конце же этой анфилады залов
смутно виднеется подымающаяся вверх лестница, напоминающая ступени Ara Coeli в Риме.
Ступени этой лестницы при приближении, казалось, уходили все выше и выше. Наконец
я очутился под огромным сводом и, подняв глаза к вершине ступеней, увидел Великого
Лунария, восседающего на престоле.
Он сидел на чем-то, похожем на сверкание голубого пламени. При этом сиянии и
окружающей тьме казалось, что Лунарий парит в голубовато-черной пустоте. Сначала
он показался мне маленьким светящимся облачком, опустившимся на темный трон. Его
мозг имел в диаметре несколько десятков ярдов. Не знаю, как это достигалось, но
из-за трона исходили голубые лучи, смыкавшиеся над головой Лунария ярким ореолом.
Вокруг него стояли, поддерживая его, многочисленные слуги и телохранители, крошечные
и тусклые в этом сиянии, а ниже в тени огромным полукругом стояли его интеллектуальные
советники, его напоминатели, вычислители, исследователи, слуги и другие знатные
насекомые лунного двора. Еще ниже стояли привратники и посыльные, затем - стража;
у самого же основания лестницы колыхалась огромная, разнообразная, смутная, теряющаяся
вдали в полном мраке масса селенитов. Их ноги непрерывно скребли по скалистому полу,
а все движения сопровождались каким-то шелестом.
Когда я вошел в предпоследний зал, раздались торжественные звуки музыки; они
все ширились, и крики глашатаев постепенно замирали...
Я вошел в последний, самый большой зал...
Моя процессия развернулась веером. Стражи и хранители отошли вправо и влево,
и только трое носилок, на которых восседал я, Фи-у и Тзи-пафф, двинулись через сияющий
мрак зала по направлению к гигантским ступеням. Теперь к музыке примешалось какое-то
пульсирующее жужжание. Оба селенита сошли с носилок, но мне велели сидеть, - полагаю,
в виде особой почести. Музыка затихла, но жужжание продолжалось, и, точно единым
движением, десятки тысяч почтительно повернувшихся голов приковали мое внимание
к окруженному ореолом высшему разуму, парившему надо мной.
Сначала, когда я стал всматриваться в лучистое сияние, этот лунный мозг показался
мне похожим на опаловый расплывчатый пузырь с неясными, пульсирующими, призрачными
прожилками внутри. Затем я вдруг заметил под этим колоссальным мозгом над краем
трона среди сияния крошечные глазки. Никакого лица не было видно - только глаза,
точно пустые отверстия. Сначала я не замечал ничего другого, кроме этих пристальных
глаз, но потом различил внизу маленькое карликовое тело с белесыми скорченными,
суставчатыми, как у насекомых, членами. Глаза глядели на меня сверху вниз со странным
напряжением, и нижняя часть вздутого шара сморщилась. Слабенькие ручки-щупальца
поддерживали на троне эту фигуру...
Это было величественно и в то же время вызывало жалость. Я забыл зал и толпу.
Мои носильщики поднялись по лестнице. Мне казалось, что светящаяся голова распростерлась
надо мной, и чем ближе я к ней подходил, тем более она концентрировала на себе все
мое внимание. Сгруппировавшиеся вокруг своего властителя толпы слуг и помощников,
казалось, растворились во мраке. Я видел, как темные слуги опрыскивали охлаждающей
жидкостью этот гигантский мозг, поглаживали и поддерживали его. Я сидел, ухватившись
за свои колыхающиеся носилки, и не мог оторвать взгляд от Великого Лунария. Наконец,
когда я достиг маленькой площадки шагах в десяти от престола, гул музыки достиг
своего апогея и оборвался. Я был как бы распластан перед испытующим взглядом Великого
Лунария.
Он разглядывал первого человека, которого увидел...
Я перевел наконец глаза с этого воплощенного величия на толпившиеся вокруг него
в голубом тумане бледные фигурки, а потом на собравшихся у подножия лестницы селенитов,
стоявших в молчаливом ожидании. И снова мною овладел невыразимый ужас... Но только
на мгновение.
После паузы наступил момент приветствия. Мне помогли слезть с носилок, и я неуклюже
стоял, в то время как два изящных сановника торжественно проделывали передо мной
целый ряд любопытных и, без сомнения, глубоко символических жестов. Энциклопедический
синклит ученых, сопровождавших меня до входа в последний зал, появился двумя ступенями
выше, слева и справа от меня, готовый к услугам Великого Лунария, а Фи-у, с его
бледной головой, поместился на полпути от меня к трону, чтобы служить посредником
между нами, и так, чтобы не поворачиваться спиной ни к Великому Лунарию, ни ко мне.
Тзи-пафф поместился позади Фи-у. Шеренги придворных боком подвигались ко мне, с
лицами, обращенными к Властителю. Я сел по-турецки, а Фи-у и Тзи-пафф, в свою очередь,
стали на колени. Снова наступила пауза. Ближайшие придворные смотрели то на меня,
то на Великого Лунария, а среди толпы слышался тихий свист и писк нетерпеливого
ожидания.
Вдруг жужжание замерло.
В первый и последний раз за все мое пребывание на Луне установилась полнейшая
тишина.
Вслед за тем я услышал какой-то слабый звук. Великий Лунарий обращался ко мне
- точно кто-то скреб пальцем по оконному стеклу.
Я внимательно следил за ним некоторое время, а затем взглянул на насторожившегося
Фи-у. Среди этих тощих существ я казался себе невероятно толстым, мясистым и плотным,
особенно моя голова с громадными челюстями и черными волосами. Я снова уставился
на Великого Лунария. Он умолк. Его слуги засуетились, и сияющая поверхность его
головы оросилась и засверкала охлаждающей жидкостью.
Фи-у на некоторое время погрузился в размышление. Он посоветовался с Тзи-паффом.
Затем начал пищать по-английски, он, видимо, волновался, и его нелегко было понять:
- Гм... Великий Лунарий... хочет сказать, хочет сказать... он догадывается, что
ты... гм... люди, что ты человек с планеты Земля. Он хочет сказать, что приветствует
тебя, приветствует тебя... и хочет, так сказать, познакомиться с устройством вашего
мира и причиной, почему ты прибыл в наш мир.
Он умолк. Я уже готов был ответить, но он снова заговорил. Он сделал несколько
неразборчивых замечаний, очевидно, какие-то приятные слова по моему адресу. Он сказал,
что Земля для Луны - то же, что Солнце для Земли, и что селениты очень хотят узнать
про Землю и людей. Он сообщил мне также - без сомнения, тоже из любезности - и разницу
в объемах и диаметрах Земли и Луны и выразил удивление и желание поразмыслить, которые
всегда вызывала в селенитах наша планета. Я стоял, потупив глаза, и, подумав, решил
ответить, что и люди, со своей стороны, интересуются Луной, но считают, что она
мертва, и никак не ожидают, что здесь есть такое великолепие. Великий Лунарий в
знак того, что понял меня, стал поворачивать, как прожектор, свои длинные голубые
лучи, и весь огромный зал огласился писком, шепотом и шуршанием в ответ на мой рассказ.
Затем Лунарий задал Фи-у целый ряд вопросов, на которые было гораздо легче ответить.
Он понимает, сказал Властитель, что мы живем на поверхности Земли, что наш воздух
и море находятся снаружи шара, - все это он знает уже давно от своих астрономов.
Но он желает иметь более подробные сведения об этом, как он выразился, необыкновенном
явлении, так как твердость Земли всегда склоняла их к мысли, что она необитаема.
Он хотел прежде всего узнать, какие крайние температуры существуют на Земле, и очень
заинтересовался моим рассказом о тучах и дожде, сопоставив его с тем, что лунная
атмосфера во внешних галереях нередко очень туманна. Он удивился, что солнечный
свет не слепит наших глаз, и заинтересовался моей попыткой объяснить ему, что голубая
окраска неба происходит от преломления света в воздухе, хотя я сомневаюсь, чтобы
он это понял. Я объяснил, каким образом радужная оболочка человеческого глаза способна
вызывать сокращение зрачка и охранять неясную внутреннюю ткань от избытка солнечного
света, и мне позволили приблизиться и остановиться на расстоянии нескольких футов
от Властителя, чтобы он мог рассмотреть устройство моего глаза. Это привело нас
к сравнению лунного и земного глаза. Первый не только необыкновенно чувствителен
к такому свету, какой свободно выносят люди, но может видеть теплоту, и малейшая
разница в температуре на Луне делает предметы видимыми для него.
Радужная оболочка оказалась органом, совершенно неизвестным Великому Лунарию.
Некоторое время он забавлялся тем, что устремлял свои лучи на мое лицо и наблюдал,
как сокращаются мои зрачки. Эти опыты на некоторое время ослепили меня...
Но, несмотря на эти неудобства, я почувствовал себя спокойнее: эти вопросы и
ответы были как-то привычны, обычны. Я мог закрыть глаза, обдумать свой ответ и
почти забывал, что Великий Лунарий безлик...
Когда я снова спустился по ступеням на отведенное мне место, Великий Лунарий
спросил, как мы защищаемся от жары и бурь, и я объяснил ему постройку и оборудование
наших зданий. Здесь мы натолкнулись на недоразумения и непонимание, возникавшие,
как я полагаю, из-за неточности моих выражений. Долгое время я никак не мог объяснить
ему, что такое дом. Ему и его приближенным, без сомнения, показалось очень странным,
что люди строят дома, вместо того, чтобы просто спускаться в кратеры. Новое недоумение
было вызвано моей попыткой объяснить, что первоначально люди жили в пещерах и что
теперь они проводят железные дороги и переносят многие службы под землю. Я думаю,
что чересчур увлекся в своем стремлении к научной полноте. Такое же недоумение вызвала
моя попытка объяснить устройство рудников. Оставив наконец эту тему, так ничего
и не поняв, Великий Лунарий спросил, что мы делаем с внутренностью нашего шара.
По всему собранию до самых отдаленных углов прокатился писк, когда выяснилось,
что люди почти ничего не знают о недрах того мира, на поверхности которого росли
и развивались бессчетные поколения наших предков. Мне пришлось три раза повторить,
что из четырех тысяч миль между поверхностью Земли и ее центром людям известна только
одна четырехтысячная часть, что они знают Землю до глубины одной мили, да и то в
самых общих чертах. Великий Лунарий спросил было, что побудило меня явиться на Луну,
если мы не изучили еще и нашей собственной планеты, но его больше интересовали подробности
относительно условий жизни на Земле, перевертывающие все его обычные представления,
и он не просил ответа на свой первый вопрос.
Он занялся вопросами о погоде, и я попытался описать ему непрерывное изменение
неба, снег, мороз, циклоны.
- Но ночью разве не холодно? - спросил он.
Я ответил, что ночью холоднее, чем днем.
- А разве ваша атмосфера не замерзает?
Я ответил, что нет, что холод у нас незначительный и ночи коротки.
- И воздух не делается жидким?
Я, уже готов был дать отрицательный ответ, но вспомнил, что по крайней мере часть
нашей атмосферы - водяные пары - превращается в жидкость и образует росу, а иногда
замерзает и образует иней - процесс, совершенно аналогичный замерзанию внешней атмосферы
Луны во время ее долгой ночи. Я изложил все это, и Великий Лунарий принялся расспрашивать
меня о сне. Потребность в сне, являющаяся регулярно каждые двадцать четыре часа
у всех земных существ, составляет, по его мнению, явление земной наследственности.
На Луне селениты отдыхают редко, после исключительных физических усилий. Затем я
пытался описать ему блеск летней ночи на Земле и перешел к описанию тех животных,
которые ночью бродят, а днем спят. Я стал рассказывать ему о львах и тиграх, но
он, по-видимому, совершенно ничего не понял. Дело в том, что если не считать чудовищ
Центрального Моря, то на Луне нет таких животных, которые не были бы приручены и
одомашнены селенитами, и так было с незапамятных времен. У них имеются разные морские
чудовища, но нет хищных зверей, и им непонятна мысль о каком-то большом и сильном
звере, подстерегающем их во мраке ночи...
