Бедные твари! Передо мною раскрывался весь ужас жестокости Моро. До сих пор я
не думал о тех страданиях и страхе, которые испытывали несчастные животные после
того, как выходили из рук Моро. Я содрогался, только воображая их мучения за оградой,
но теперь это казалось мне не главным. Раньше они были животными, их инстинкты были
приспособлены к окружающим условиям, и они были счастливы, насколько могут быть
счастливы живые существа. Теперь же они были скованы узами человеческих условностей,
жили в страхе, который никогда не умирал, ограниченные Законом, которого не могли
понять; эта пародия на человеческую жизнь начиналась с мучений и была долгой внутренней
борьбой, бесконечно долгим страхом перед Моро. И для чего? Эта бессмысленность возмущала
меня.
Будь у Моро какая-нибудь понятная мне цель, я мог бы, по крайней мере, сочувствовать
ему. Я вовсе не так уж разборчив в средствах. Я даже многое простил бы ему, будь
мотивом его поступков ненависть. Но он был так спокоен, так беспечен! Его любопытство,
его дикие, бесцельные исследования увлекали его, и вот новое существо выбрасывалось
в жизнь на несколько лет, чтобы бороться, ошибаться, страдать и в конце концов умереть
мучительной смертью. Они были несчастны: врожденная животная ненависть побуждала
их преследовать друг друга; Закон удерживал их от короткой борьбы, приводящей их
соперничество к решительному исходу.
В те дни мой страх перед зверо-людьми уступил место страху перед Моро. Я впал
в болезненное состояние, долгое и мучительное, в какой-то безумный страх, который
оставил прочные следы в моем мозгу. Признаться, я потерял веру в разумность мироздания,
когда увидел бессмысленные страдания, царившие на этом острове. Слепая, безжалостная
машина, казалось, выкраивала, придавала форму живым существам, и я, Моро (из-за
своей страсти к исследованию), Монтгомери (из-за своей страсти к пьянству), зверо-люди
со своими инстинктами и ограниченным умом - все мы вертелись и дробились между ее
безжалостных, непрерывно движущихся колес. Но это душевное состояние пришло не сразу...
Мне даже кажется, что, рассказывая об этом, я забегаю вперед.
17. КАТАСТРОФА
Прошло полтора месяца, и я перестал испытывать что-либо, кроме неприязни и отвращения,
к ужасным опытам Моро. Моим единственным желанием было уйти от творца этих ужасных
карикатур на мой образ и подобие, вернуться к приятному и нормальному общению с
людьми. Люди, с которыми я был теперь разлучен, стали представляться мне идиллически
добродетельными и прекрасными. Моя дружба с Монтгомери не удалась. Его долгая обособленность
от людей, тайная склонность к пьянству, явная симпатия к зверо-людям - все это отталкивало
меня от него. Несколько раз я отказывался сопровождать его к ним. Я избегал общения
с ними, как только мог. Большую часть времени я проводил на берегу, тщетно ожидая
появления какого-нибудь спасительного корабля, пока наконец над нами не разразилось
ужасное бедствие, совершенно изменившее положение вещей на острове.
Это случилось месяца через два после моего прибытия, а может быть, и больше,
не знаю, потому что не вел счет времени. Катастрофа произошла неожиданно. Случилась
она рано утром, помнится, около шести часов. Я рано встал и позавтракал, так как
меня разбудил шум - зверо-люди таскали дрова за ограду.
Позавтракав, я вышел к открытым воротам и стоял там, куря сигарету и наслаждаясь
свежестью раннего утра. Вскоре из-за ограды вышел Моро и поздоровался со мной. Он
прошел мимо меня, и я услышал, как у меня за спиной щелкнул замок, когда он отпирал
свою лабораторию. Я уже до такой степени привык к ужасу, царившему на острове, что
без малейшего волнения слушал, как жертва Моро - пума начала стонать под пыткой.
Она встретила своего мучителя пронзительным криком, точь-в-точь походившим на крик
разъяренной женщины.
А потом что-то случилось. До сих пор не знаю хорошенько, в чем было дело. Я услышал
позади себя резкий крик, звук падения и, обернувшись, увидел надвигавшееся на меня
ужаснейшее лицо, не человеческое и не звериное, а какое-то адское: темное, все изборожденное
красными рубцами, сплошь усеянное каплями крови, и на нем сверкали глаза, лишенные
век. Я поднял руку, прикрываясь от удара, и упал головой вперед, чувствуя, что сломал
руку, а огромное страшилище, обмотанное корпией, с развевающимися кровавыми бинтами,
перескочило через меня и исчезло. Я покатился вниз, к берегу, попытался сесть и
упал прямо на сломанную руку. А потом появился Моро. Его большое бледное лицо казалось
еще ужаснее от крови, струившейся по лбу. В руке он держал револьвер. Он едва взглянул
на меня и тотчас же бросился в погоню за пумой.
Я ощупал руку и сел на землю. Вдали большими скачками мчалась по берегу забинтованная
фигура, а следом за ней Моро. Она обернулась, увидела его и неожиданно повернула
в кустарник. С каждым скачком она уходила от него все дальше. Я увидел, как она
нырнула в кусты, а Моро, бежавший ей наперерез, выстрелил. Он промахнулся, и она
исчезла. А вслед за ней и он исчез в зеленой чаще.
Я смотрел им вслед, но тут боль в руке так усилилась, что я, шатаясь, со стоном
вскочил на ноги.
На пороге показался Монтгомери, одетый, с револьвером в руке.
- Боже мой, Прендик! - воскликнул он, не замечая, что я покалечен. - Эта тварь
сбежала! Вырвала из стены крюки! Видели вы их? - Но тут, заметив, что я держусь
за руку, быстро спросил: - Что с вами?
- Я стоял в дверях, - ответил я.
Он подошел и ощупал мою руку.
- У вас кровь на блузе, - сказал он, закатывая мне рукав.
Он сунул револьвер в карман, снова ощупал мою руку и повел меня в дом.
- У вас рука сломана, - сказал он и добавил: - Расскажите подробно, как это случилось?
Я рассказал ему все, что видел, отрывистыми фразами, прерываемыми стонами, а
он тем временем ловко и быстро перевязал мне руку. Подвесив ее на перевязь через
плечо, он отошел и посмотрел на меня.
- Так будет хорошо, - сказал он. - Но что же дальше?
Он задумался. Потом вышел и запер ворота. Некоторое время его не было.
Меня больше всего заботила моя рука. Все происшедшее казалось мне лишь одним
из многих ужасных событий, происходивших на острове. Я уселся в шезлонг и, должен
сознаться, от всей души проклинал остров. Боль в руке, сначала тупая, стала острой
и жгучей, а Монтгомери все еще где-то пропадал.
Вернулся он бледный, нижняя губа у него отвисла более обыкновенного.
- Моро как сквозь землю провалился, - сказал он. - Наверное, ему понадобится
моя помощь. - Он уставился на меня своими пустыми глазами. - Сильный зверь, - сказал
он, - крюки вырваны из стены.
Он подошел к окну, потом к двери и снова повернулся ко мне.
- Пойду искать его, - сказал он. - Вот, возьмите револьвер. По правде говоря,
я очень встревожен.
Он вынул револьвер, положил его рядом со мной на стол и вышел, оставив меня в
сильном беспокойстве. Я недолго просидел в комнате после его ухода. Держа в руке
револьвер, я подошел к двери.
Вокруг царила мертвая тишина. Не чувствовалось ни дуновения ветерка, море блестело,
как зеркало, небо было безоблачно, берег пустынен. Я дрожал от тревоги и лихорадки,
эта тишина меня удручала.
Я стал что-то насвистывать, но у меня ничего не вышло. Я снова выругался, во
второй раз за это утро, подошел к углу ограды и стал всматриваться в зеленый кустарник,
который поглотил Моро и Монтгомери. Когда они вернутся? Что с ними будет?
Далеко на берегу показалось маленькое серое существо, добежало до воды и принялось
плескаться. Я стал шагать от двери до угла ограды, взад и вперед, как часовой. Один
раз я остановился, услышав вдали голос Монтгомери: "Ау! Моро!"
Рука моя теперь болела меньше, но вся горела. Меня лихорадило, хотелось пить.
Тень моя становилась все короче. Я наблюдал за видневшимся вдалеке серым существом,
пока оно не исчезло. Неужели Моро и Монтгомери никогда не вернутся? Три морские
птицы затеяли драку из-за какого-то выброшенного морем на берег сокровища.
Потом где-то очень далеко за оградой раздался револьверный выстрел. Воцарилась
долгая тишина, а затем раздался второй выстрел, я услышал дикий крик где-то вблизи,
и снова наступила зловещая тишина. Мое воображение работало вовсю, рисуя ужасные
картины. Еще один выстрел раздался совсем близко.
Я кинулся к углу ограды и увидел Монтгомери, он был весь красный, растрепанный,
с разорванной штаниной. На его лице был написан ужас. За ним, волоча ноги, шел Млинг,
вокруг челюстей которого виднелись какие-то зловещие темные пятна.
- Он вернулся? - спросил Монтгомери.
- Моро? - переспросил я. - Нет.
- Господи боже! - Монтгомери с трудом переводил дыхание. - Войдем в комнату,
- сказал он, взяв меня за руку. - Они совсем остервенели. Бегают как угорелые. Что
могло случиться? Ума не приложу. Сейчас, вот только отдышусь. Нет ли коньяку?
Он, прихрамывая, вошел в комнату и опустился в шезлонг.
Млинг улегся на землю за дверью, громко дыша, как это делают собаки. Я дал Монтгомери
коньяку с водой. Он сидел, глядя куда-то в пустоту, но понемногу пришел в себя.
Через несколько минут он рассказал мне, что произошло.
Сначала он шел по их следам. Это было не трудно благодаря помятым и поломанным
кустам, белым клочьям бинтов пумы и многочисленным пятнам крови на листьях. Однако
он потерял след на каменистой почве за ручьем, где я раньше видел пьющего леопардо-человека,
и пошел наугад на запад, зовя Моро. К нему присоединился Млинг, у которого был маленький
топор. Млинг ничего не знал об истории с пумой, он рубил дрова и услышал крики хозяина.
Они пошли вместе, продолжая звать Моро. По дороге им попались двое зверо-людей,
которые, притаившись, смотрели на них сквозь кустарник с таким странным видом, что
Монтгомери обеспокоился. Он кликнул их, но они виновато убежали. Тогда он перестал
звать Моро и, бесцельно побродив некоторое время, решился заглянуть в хижины.
Он нашел ущелье пустым.
С каждой минутой волнение его возрастало, и он потихоньку вернулся назад. Он
встретил двух свино-людей, которых я в первый день видел танцующими, губы у них
были в крови и дрожали от возбуждения. Они с треском ломились сквозь папоротники
и, увидев его, остановились со злобным видом. Он не без тайного страха щелкнул хлыстом,
и они тотчас же набросились на него. До сих пор ни один зверо-человек не осмеливался
сделать это. Одному он прострелил голову, а Млинг набросился на другого, и они,
схватившись, покатились по земле. Млинг подмял врага под себя и вцепился зубами
ему в горло, а Монтгомери тем временем пристрелил его.
Он с трудом заставил Млинга следовать за собой.
Они поспешили обратно ко мне. По дороге Млинг неожиданно кинулся в кустарник
и выволок оттуда небольшого оцелото-человека, тоже запачканного кровью и хромавшего
из-за раны на ноге. Он отбежал на несколько шагов, а потом, повернувшись, вдруг
кинулся на них. Монтгомери, как мне показалось, без особенной нужды застрелил его.
- Что же это такое? - спросил я.
Он покачал головой и снова принялся за коньяк.
18. МЫ НАХОДИМ МОРО
Увидев, что Монтгомери осушил третий стакан коньяку, я решил остановить его.
Он был уже совсем пьян. Я сказал, что с Моро, должно быть, случилась серьезная беда,
иначе он вернулся бы, и мы должны отправиться на поиски. Монтгомери принялся было
слабо возражать мне, но в конце концов согласился. Мы подкрепились едой и все трое
отправились в путь.
Вероятно, это объясняется напряжением, охватившим меня в то время, но до сих
пор я с необычайной ясностью вспоминаю наши скитания среди знойной тишины тропического
полдня. Млинг шел впереди, сгорбившись, его уродливая черная голова быстро поворачивалась,
посматривая то в одну, то в другую сторону. Он был безоружен. Свой топор он потерял
при встрече со свино-людьми. Зубы уже послужили ему оружием, когда дело дошло до
схватки. Монтгомери следовал за ним, пошатываясь, засунув руки в карманы, понурив
голову. Он был в состоянии пьяного раздражения, сердясь на меня за то, что я отнял
у него коньяк. Моя левая рука была на перевязи - счастье, что это была левая рука,
- а в правой я держал револьвер.
Мы шли по узкой тропинке среди дикой роскошной растительности, подвигаясь на
северо-запад. Вдруг Млинг остановился и замер, выжидая. Монтгомери чуть не налетел
на него и тоже остановился. Напрягая слух, мы услышали звуки голосов, шум, приближавшиеся
шаги.
- Он умер, - говорил какой-то низкий дрожащий голос.
- Не умер, не умер, - бормотал другой.
- Мы видели, мы видели, - заговорило хором несколько других голосов.
- Э-эй! - крикнул вдруг Монтгомери. - Эй, вы!
- Черт бы вас побрал, - добавил я, сжимая револьвер.
Наступило молчание, потом в густой зелени послышался треск, и со всех сторон
показались лица, странные лица, с новым, необычайным выражением. Млинг зарычал.
Я увидел обезьяно-человека - еще раньше я узнал его по голосу - и двух закутанных
в белое темнолицых существ, которых видел в баркасе. С ними были оба пятнистых существа
и то самое ужасное, сгорбленное чудовище, которое вещало Закон, с лицом, заросшим
серебристыми волосами, с нахмуренными седыми бровями и косматыми клочьями, торчавшими
посреди его покатого лба; огромное, безликое, оно с любопытством посматривало на
нас из-за зелени своими странными красными глазами.
Некоторое время все молчали. Потом Монтгомери спросил:
- Кто... сказал, что он умер?
Обезьяно-человек с виноватым видом посмотрел на косматое чудовище.
- Он умер, - сказало страшилище. - Они видели.
Во всяком случае, этих нам нечего было бояться. Казалось, все они были полны
страха и удивления.
- Где он? - спросил Монтгомери.
- Там, - указало седое чудовище.
- Есть ли теперь Закон? - подхватил обезьяно-человек.
- Должны ли мы исполнять его веления?
- Правда ли, что он умер?
- Есть ли теперь Закон? - повторил человек в белом.
- Есть ли теперь Закон, ты, второй с хлыстом? Он умер, - сказало косматое чудовище.
Все они глядели на нас.
- Прендик, - сказал Монтгомери, взглянув на меня своими тусклыми глазами. - Все
ясно: он умер.
Я стоял позади него. Теперь мне становилось ясно, что с ним происходит. Вдруг
я шагнул вперед и громко сказал:
- Дети Закона, он не умер.
Млинг посмотрел на меня своими острыми глазами.
- Он переменил свой образ, переменил свое тело, - продолжал я, - и некоторое
время вы не увидите его. Он там, - я указал на небо, - и оттуда он смотрит на вас.
Вы не можете его видеть. Но он может видеть вас. Бойтесь Закона!
