Внезапное бешенство охватило меня. Мне захотелось размозжить ему голову, беспомощно
лежавшую у моих ног. Вдруг его рука шевельнулась так слабо и жалко, что злоба моя
утихла. Он застонал и на миг открыл глаза.
Я опустился на колени и приподнял его голову. Он снова открыл глаза, безмолвно
глядя на разгорающийся день. Наши взгляды встретились. Он опустил веки.
- Жаль, - с усилием произнес он. Казалось, он пытался собраться с мыслями. -
Конец, - прошептал он, - конец этой дурацкой вселенной... Что за бессмыслица...
Я молча слушал. Голова его беспомощно поникла. Я подумал, что глоток воды мог
бы оживить его, но под рукой не было ни воды, ни посудины, чтобы ее принести. Тело
его вдруг как будто стало тяжелее. Я весь похолодел.
Я нагнулся к его лицу, просунул руку в разрез его блузы. Он был мертв. И в эту
самую минуту полоса яркого света блеснула на востоке за мысом, разливаясь по небу
и заставляя море ослепительно сверкать. Солнечный свет как бы ореолом окружил его
лицо с заострившимися после смерти чертами.
Я осторожно опустил его голову на грубую подушку, сделанную мною для него, и
встал на ноги. Передо мной расстилался сверкающий простор океана, где я страдал
от ужасного одиночества; позади в лучах рассвета лежал молчаливый остров, населенный
зверо-людьми, теперь безмолвными и невидимыми. Дом со всеми припасами горел, ярко
вспыхивая, с треском и грохотом. Густые клубы дыма ползли мимо меня по берегу, проплывая
над отдаленными вершинами деревьев, к хижинам в ущелье. Около меня лежали обуглившиеся
остатки лодок и пять мертвых тел.
Но вот из-за кустарников показалось трое зверо-людей, сгорбленных, с неуклюже
висевшими уродливыми руками и опущенной головой, глядевшие настороженно и враждебно.
Они нерешительно приближались ко мне.
20. ОДИН СРЕДИ ЗВЕРО-ЛЮДЕЙ
Я стоял перед ними, читая свою судьбу в их глазах, совершенно один, со сломанной
рукой. В кармане у меня был револьвер, в котором недоставало трех патронов. Среди
разбросанных по берегу обломков лежало два топора, которыми изрубили лодки. Позади
плескались волны.
У меня не оставалось иного оружия для защиты, кроме собственного мужества. Я
смело взглянул на приближающихся чудовищ. Они избегали моего взгляда, их трепетавшие
ноздри принюхивались к телам, лежавшим на берегу. Я сделал несколько шагов, поднял
запачканный кровью хлыст, лежавший около тела человеко-волка, и щелкнул им.
Они остановились, не сводя с меня глаз.
- Кланяйтесь, - сказал я. - На колени!
Они остановились в нерешительности. Один из них встал на колени. Я, хотя душа
у меня, как говорится, ушла в пятки, повторил свой приказ и подошел к ним еще ближе.
Снова один опустился на колени, за ним двое остальных. Тогда я направился к мертвым
телам, повернув лицо к трем коленопреклоненным зверо-людям, как делает актер, когда
пересекает сцену, обратив лицо к публике.
- Они нарушили Закон, - сказал я, наступив ногой на тело глашатая Закона. - И
были убиты. Даже сам глашатай Закона; даже второй с хлыстом. Закон велик! Приблизьтесь
и смотрите.
- Нет спасения, - сказал один из них, приближаясь и поглядывая на меня.
- Нет спасения, - сказал я. - Поэтому слушайте и повинуйтесь.
Они встали, вопросительно переглядываясь.
- Ни с места, - сказал я.
Я поднял оба топора, повесил их на свою перевязь, перевернул Монтгомери, взял
его револьвер, заряженный еще двумя пулями, и, нагнувшись, нашарил в его карманах
с полдюжины патронов.
- Возьмите его, - сказал я, разгибаясь и указывая хлыстом на тело Монтгомери.
- Унесите и бросьте в море.
Они подошли к телу Монтгомери, видимо, все еще страшась его, но еще более напуганные
щелканьем моего окровавленного хлыста, и робко, после того, как я прикрикнул на
них и несколько раз щелкнул хлыстом, осторожно подняли его, понесли вниз к морю
и с плеском вошли в ослепительно сверкавшие волны.
- Дальше, - сказал я, - дальше! Отнесите его от берега.
Они вошли в воду по грудь и остановились, глядя на меня.
- Бросайте, - сказал я. И тело Монтгомери с всплеском исчезло. Что-то сжало мне
сердце. - Хорошо, - сказал я дрожащим голосом.
Они со страхом поспешили обратно к берегу, оставляя за собой в серебристых волнах
длинные черные полосы. У самого берега они остановились, глядя назад в море и как
будто ожидая, что вот-вот оттуда появится Монтгомери и потребует отмщения.
- Теперь вот этих, - сказал я, указывая на остальные тела.
Они, тщательно избегая приближаться к тому месту, где бросили тело Монтгомери,
отнесли трупы зверо-людей вдоль по берегу на сотню шагов, только тогда вошли в воду
и бросили там трупы своих четырех собратьев.
Глядя, как они бросали в воду изувеченные останки Млинга, я услышал за собой
негромкие шаги и, быстро обернувшись, увидел совсем близко гиено-свинью. Пригнув
голову, она устремила на меня сверкающие глаза, ее уродливые руки были стиснуты
в кулаки и прижаты к бокам. Когда я оглянулся, она остановилась и слегка отвернула
голову.
Мгновение мы стояли друг против друга. Я бросил хлыст и нашарил в кармане револьвер,
решив при первом же удобном случае убить эту тварь, самую опасную из всех оставшихся
теперь на острове. Это может показаться вероломством, но так я решил. Она была для
меня вдвое страшнее любого из зверо-людей. Я знал, что, пока она жива, мне постоянно
угрожает опасность.
Несколько секунд я собирался с духом, потом крикнул:
- Кланяйся, на колени!
Она зарычала, сверкая зубами.
- Кто ты такой, чтоб я...
Я судорожным рывком выхватил револьвер, прицелился и выстрелил.
Я услышал ее визг, увидел, как она отскочила в сторону, и, поняв, что промахнулся,
большим пальцем снова взвел курок. Но она уже умчалась далеко, прыгая из стороны
в сторону, и я не хотел тратить зря еще один патрон. Время от времени она оборачивалась,
глядя на меня через плечо. Пробежав по берегу, она исчезла в клубах густого дыма,
по-прежнему тянувшегося от горящей ограды. Некоторое время я смотрел ей вслед. Потом
снова повернулся к трем послушным существам и махнул рукой, чтобы они бросили в
воду тело, которое все еще держали. Потом я вернулся к тому месту у костра, где
лежали трупы, и засыпал песком все темные пятна крови.
Отпустив своих трех помощников, я отправился в рощу над берегом. В руке я держал
револьвер, а хлыст с топором засунул за перевязь. Мне хотелось остаться одному,
обдумать положение, в котором я очутился.
Самое ужасное - я начал сознавать это только теперь - заключалось в том; что
на всем острове не осталось больше ни одного уголка, где я мог бы отдохнуть и поспать
в безопасности. Я очень окреп за свое пребывание здесь, но нервы мои были расстроены,
и я уставал от всякого напряжения. Я чувствовал, что придется переселиться на другой
конец острова и жить вместе со зверо-людьми, заручившись их доверием. Но сделать
это у меня не хватало "сил. Я вернулся к берегу и, пройдя на восток, мимо горящего
дома, направился к узкой полосе кораллового рифа. Здесь я мог спокойно подумать,
сидя спиной к морю и лицом к острову на случай неожиданного нападения. Так я сидел,
упершись подбородком в колени, солнце палило меня, в душе рос страх, и я думал,
как мне дотянуть до часа избавления (если это избавление вообще когда-нибудь придет).
Я старался хладнокровно оценивать положение, но это мне удавалось с трудом.
Я попытался понять причину отчаяния Монтгомери. "Они изменятся, - сказал он,
- несомненно изменятся". А Моро, что говорил Моро? "В них снова просыпаются упорные
звериные инстинкты..." Потом я стал думать о гиено-свинье. Я был уверен, что если
не убью ее, то она убьет меня. Глашатай Закона был мертв - это усугубляло несчастье.
Они знали теперь, что мы, с хлыстами, так же смертны, как и они...
Быть может, они уже глядят на меня из зеленой чащи папоротников и пальм, поджидая,
чтобы я приблизился к ним на расстояние прыжка? Быть может, они замышляют что-то
против меня? Что рассказала им гиено-свинья? Мое воображение увлекло меня все глубже
в трясину необоснованных опасений.
Мои мысли были прерваны криками морских птиц, слетавшихся к чему-то черному,
выброшенному волнами на берег недалеко от бывшей ограды. Я знал, что это было, но
у меня не хватило сил пойти и отогнать их. Я пошел по берегу в другую сторону, намереваясь
обогнуть восточную оконечность острова и выйти к ущелью с хижинами, миновав предполагаемые
засады в лесу.
Пройдя около полумили по берегу, я увидел одного из трех помогавших мне зверо-людей,
который вышел мне навстречу из прибрежного кустарника. Мое воображение было так
взвинчено, что я тотчас выхватил револьвер. Миролюбивые жесты приближающегося существа
не успокоили меня. Оно подходило нерешительно.
- Прочь! - крикнул я.
В его раболепной позе было что-то собачье. Он отошел на несколько шагов, совершенно
как собака, которую гонят домой, и остановился, умоляюще глядя на меня преданными
глазами.
- Прочь! - повторил я. - Не подходи!
- Значит, мне нельзя подойти? - спросил он.
- Нет. Прочь! - сказал я и щелкнул хлыстом. Потом, взяв хлыст в зубы, нагнулся
за камнем, и он в испуге убежал.
В одиночестве обогнув остров, я дошел до ущелья и, прячась в высокой траве, окаймлявшей
здесь берег моря, стал наблюдать за зверо-людьми, стараясь определить по их виду,
насколько повлияла на них смерть Моро и Монтгомери, а также уничтожение Дома страдания.
Теперь я понимаю, каким глупым было мое малодушие. Прояви я такое же мужество, как
на рассвете, не дай ему потонуть в унылых размышлениях, я мог бы захватить скипетр
Моро и править звериным народом. Но я упустил случай и очутился всего лишь в положении
старшего среди них.
Около полудня некоторые из них вышли и, сидя на корточках, грелись на горячем
песке. Повелительный голос голода и жажды заглушил мой страх. Я вышел из травы и
с револьвером в руке направился к сидящим фигурам. Одна из них, женщина-волчица,
повернула голову и пристально поглядела на меня, а за ней и все остальные. Никто
и не подумал встать и приветствовать меня. Я был слишком слаб и измучен, чтобы настаивать
на этом при таком скоплении зверо-людей, и упустил благоприятную минуту.
- Я хочу есть, - сказал я почти виновато и подошел ближе.
- Еда в хижинах, - сонно сказал быко-боров, отворачиваясь от меня.
Я прошел мимо них и спустился в мрак и зловоние почти пустынного ущелья. В пустой
хижине я нашел несколько плодов и с наслаждением их съел, а потом, забаррикадировав
вход грязными, полусгнившими ветками и прутьями, улегся лицом к нему, сжимая в руке
револьвер. Усталость последних тридцати часов вступила в свои права, и я погрузился
в чуткий сон, рассчитывая, что сооруженная мною непрочная баррикада произведет все
же достаточно шума, если ее станут ломать, и меня не захватят врасплох.
21. ЗВЕРО-ЛЮДИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ К ПРЕЖНЕМУ СОСТОЯНИЮ
Так я стал одним из зверо-людей на острове доктора Моро. Когда я проснулся, было
уже темно. Забинтованная рука сильно болела. Я сел, не понимая, где нахожусь. За
стеной раздавались чьи-то грубые голоса. Я увидел, что баррикада моя снята и вход
открыт. Револьвер по-прежнему был у меня в руке.
Я услыхал чье-то дыхание и увидел съежившуюся фигуру совсем рядом с собой. Я
замер, стараясь рассмотреть, что это за существо. Оно зашевелилось как-то бесконечно
медленно. И вдруг что-то мягкое, теплое и влажное скользнуло у меня по руке.
Я задрожал и отдернул руку. Крик ужаса замер у меня на губах. Но тут я сообразил,
что случилось, и удержался от выстрела.
- Кто это? - спросил я сиплым шепотом, все еще держа револьвер наготове.
- Я, господин.
- Кто ты?
- Они говорят, что теперь больше нет господина. Но я знаю, знаю. Я относил тела
в море, тела тех, которых ты убил. Я твой раб, господин.
- Ты тот, которого я встретил на берегу?
- Да, господин.
Существо это было, очевидно, вполне преданным, так как могло свободно напасть
на меня, пока я спал.
- Хорошо, - сказал я, протягивая ему руку для поцелуя-лизка. Я начал понимать,
почему он здесь, и мужество вернулось ко мне.
- Где остальные? - спросил я.
- Они сумасшедшие, они дураки, - ответил собако-человек. - Они там разговаривают
между собой. Они говорят: "Господин умер. Второй, тоже с хлыстом, умер, а тот, ходивший
в море, такой же, как и мы. Нет больше ни господина, ни хлыстов, ни Дома страдания.
Всему этому пришел конец. Мы любим Закон и будем соблюдать его, но теперь навсегда
исчезло страдание, господин и хлысты". Так говорят они. Но я знаю, господин, я знаю.
Я ощупью нашел в темноте собако-человека и погладил его по голове.
- Хорошо, - снова повторил я.
- Скоро ли ты убьешь их всех? - спросил он.
- Скоро, - ответил я, - но нужно подождать несколько дней, пока кое-что произойдет.
Все они, кроме тех, кого мы пощадим, будут убиты.
- Господин убивает, кого захочет, - произнес собако-человек с удовлетворением
в голосе.
- И чтобы прегрешения их возросли, - продолжал я, - пускай живут в своем безумии
до тех пор, пока не пробьет их час. Пусть они не знают, что я господин.
- Воля господина священна, - сказал собако-человек, по-собачьи сметливо поняв
меня.
- Но один уже согрешил, - сказал я. - Его я убью, как только увижу. Когда я скажу
тебе: "Это он", - сразу бросайся на него. А теперь я пойду к остальным.
На мгновение вокруг стало совсем темно: это собако-человек, выходя, загородил
отверстие. Я последовал за ним и остановился почти на том же месте, где когда-то
услыхал шаги гнавшегося за мной Моро и собачий лай. Но теперь была ночь, в вонючем
ущелье царил мрак, а позади, там, где был тогда зеленый, залитый солнцем откос,
пылал костер, вокруг которого двигались сгорбленные, уродливые фигуры. А еще дальше
темнела лесная чаща, отороченная поверху черным кружевом листвы. Над ущельем всходила
луна, и дым, вечно струившийся из вулканических трещин, резкой чертой пересекал
ее лик.
- Иди рядом, - сказал я собако-человеку, желая подбодрить себя, и мы стали бок
о бок спускаться по узкой тропинке, не обращая внимания на какие-то фигуры, выглядывавшие
из берлог.
Никто из сидевших у костра не выказал ни малейшего намерения приветствовать меня.
Большинство нарочно не замечало меня. Я оглянулся, отыскивая глазами гиено-свинью,
но ее не было. Всего тут было около двадцати зверо-людей, и они, сидя на корточках,
смотрели в огонь или разговаривали друг с другом.
- Он умер, он умер, господин умер, - послышался справа от меня голос обезьяно-человека.
- И Дом страдания - нет больше Дома страдания.
