Но вот настал день, чудесный день, полный восторга. Я увидел на юго-западе небольшое
судно, похожее на шхуну, и немедленно зажег большой костер. Я стоял около огня,
обдаваемый жаром, а сверху меня палило полуденное солнце. Целый день я не пил и
не ел, только следил за этим судном, и у меня кружилась от голода голова. Зверо-люди
подходили, смотрели на меня, удивлялись и снова уходили. Наступила ночь, а судно
было все еще далеко; мрак поглотил его, и я трудился всю ночь, поддерживая костер,
а вокруг удивленно светились в темноте глаза. На рассвете судно подошло ближе, и
я определил, что это маленькая грязная парусная шлюпка. Мои глаза устали. Я смотрел
и не мог поверить. В шлюпке было двое людей: один - на носу, другой - на руле. Но
сама шлюпка шла как-то странно. Она не плыла по ветру - ее просто несло течением.
Когда совсем рассвело, я принялся махать остатками своей блузы, но люди в шлюпке
не замечали меня и продолжали сидеть. Я бросился на самый конец мыса, размахивал
руками и кричал. Ответа не было, и лодка продолжала плыть без цели, медленно приближаясь
к заливу. Вдруг из нее вылетела большая белая птица, но ни один из сидевших там
людей не пошевелился и не обратил на это внимания. Птица описала круг в воздухе
и улетела, взмахивая своими сильными крыльями.
Тогда я перестал кричать, сел на землю и, подперев рукой подбородок, стал смотреть
вдаль. Шлюпка плыла медленно, направляясь к западу. Я мог бы доплыть до нее, но
какой-то холодный смутный страх удерживал меня. Днем ее приливом прибило к берегу,
и она очутилась в сотне шагов к западу от развалин ограды.
Люди, сидевшие в ней, были мертвы, они умерли так давно, что рассыпались в прах,
когда я перевернул шлюпку на бок и вытащил их оттуда. У одного на голове была копна
рыжих волос, как у капитана "Ипекакуаны", и на дне лодки валялась грязная белая
фуражка. Пока я стоял около шлюпки, трое зверо-людей вышли украдкой из-за кустов
и приблизились ко мне, втягивая ноздрями воздух. Меня охватило отвращение. Я оттолкнул
шлюпку от берета и вскарабкался в нее. На берег вышли два волка, у которых раздувались
ноздри и сверкали глаза, а третьим был ужасный, неописуемый зверь - помесь медведя
и быка.
Когда я увидел, как они, рыча друг на друга и сверкая зубами, подкрадываются
к злополучным человеческим останкам, отвращение сменилось ужасом. Я повернулся к
ним спиной, спустил парус и принялся грести, чтобы выйти в море. Я не мог заставить
себя оглянуться назад.
Эту ночь я провел между рифом и островом, а на следующее утро добрался кружным
путем до ручья и наполнил водой пустой бочонок, который нашел в шлюпке. Затем, собрав
остатки терпения, я нарвал плодов, а потом подстерег и убил тремя последними патронами
двух кроликов.
Шлюпку я оставил привязанной к рифу, боясь, как бы ее не уничтожили чудовища.
22. НАЕДИНЕ С СОБОЙ
Вечером я сел в шлюпку и вышел в открытый океан, подгоняемый легким юго-западным
ветром. Остров становился все меньше, тонкая струя дыма таяла на фоне заката. Вокруг
меня расстилался океан, и вскоре темный клочок земли скрылся из глаз. Свет дня понемногу
как бы стекал с неба, и передо мной раскрывалась голубая необъятная бездна, днем
скрытая солнечным блеском вместе с плавающими в ней мириадами светил. Молчало море,
молчало небо; я был один среди безмолвия и мрака.
Три дня носило меня но морю. Я старался есть и пить как можно меньше, размышлял
о своих приключениях и не очень стремился снова увидеть людей. На мне висели какие-то
лохмотья, грязные волосы были всклокочены. Без сомнения, когда меня подобрали, то
сочли за сумасшедшего. Как ни странно, но я не чувствовал ни малейшего желания вернуться
к людям. Я был рад только, что распростился навсегда с омерзительной жизнью среди
чудовищ. На третий день меня подобрал бриг, шедший из Апии в Сан-Франциско. Ни капитан,
ни его помощник не поверили моему рассказу, решив, что я сошел с ума от одиночества
и страха перед смертью. Опасаясь, как бы остальные не подумали то же самое, я удержался
от дальнейших рассказов, объявив, что не помню решительно ничего, что случилось
со мной со дня гибели "Леди Вейн" и до того времени, как меня подобрал бриг, то
есть за целый год.
Мне пришлось действовать с крайней осмотрительностью, чтобы рассеять подозрения
в безумии. Меня преследовали воспоминания о Законе, о двух мертвых моряках, о засадах
в темном лесу, о теле, найденном в тростнике. И как это ни странно, но с возвращением
к людям вместо доверия к ним и симпатии, которых следовало бы ожидать, во мне возросли
неуверенность и страх, которые я испытывал на острове. Никто не поверил мне, но
я относился к людям почти так же странно, как относился раньше к принявшим человеческий
облик зверям. Возможно, я заразился их дикостью.
Говорят, что страх - это болезнь, и я могу подтвердить это, ибо несколько лет
во мне жил страх, который, вероятно, испытывает еще не совсем укрощенный львенок.
Моя болезнь приобрела самый странный характер. Я не мог убедить себя, что мужчины
и женщины, которых я встречал, не были зверьми в человеческом облике, которые пока
еще внешне похожи на людей, но скоро снова начнут изменяться и проявлять свои звериные
инстинкты. Я доверился одному очень способному человеку, специалисту по нервным
болезням, который лично знал Моро, и он как будто отчасти поверил моему рассказу.
Он очень помог мне.
Я вовсе не рассчитываю на то, что ужасные картины, виденные на острове, когда-нибудь
совершенно изгладятся из моей памяти, но все же они теперь ушли в глубину моего
сознания, они далеки, как облачка, и кажутся нереальными; но иногда эти облачка
разрастаются, закрывают все небо. И тогда я оглядываюсь на окружающих людей, дрожа
от страха. Одни лица кажутся мне спокойными и ясными, другие - мрачными и угрожающими,
третьи - переменчивыми, неискренними; ни в одном из людских лиц нет той разумной
уверенности, которая отличает человеческое существо. Мне кажется, что под внешней
оболочкой скрывается зверь, и передо мной вскоре снова разыграется тот ужас, который
я видел на острове, только еще в большем масштабе. Я знаю, что все это моя фантазия,
что мужчины и женщины, которые окружают меня, действительно мужчины и женщины, они
останутся такими всегда - разумными созданиями, полными добрых стремлений и человечности,
освободившимися от инстинкта, они не рабы какого-то фантастического Закона и совершенно
не похожи на зверо-людей. Но все же я избегаю их, избегаю любопытных взглядов, расспросов
и помощи, стремлюсь уйти, чтобы быть одному.
Вот почему я живу близ большой холмистой равнины и могу бежать туда, когда мрак
окутывает мою душу. И как хорошо там под безоблачным небом! Когда я жил в Лондоне,
чувство ужаса было почти невыносимо. Я нигде не мог укрыться от людей; их голоса
проникали сквозь окна; запертые двери были непрочной защитой. Я выходил на улицу,
чтобы переломить себя, и мне казалось, что женщины, как кошки, мяукали мне вслед;
кровожадные мужчины бросали на меня алчные взгляды; истомленные, бледные рабочие
с усталыми глазами шли мимо меня быстрой поступью, похожие на раненых, истекающих
кровью животных; странные, сгорбленные и мрачные, они бормотали что-то про себя,
и беззаботные дети шли, болтая, как обезьянки. Если я заходил в какую-нибудь церковь,
мне казалось (так сильна была моя болезнь), что и тут священник бормотал "большие
мысли", точь-в-точь как это делал обезьяно-человек; если же я попадал в библиотеку,
склоненные над книгами люди, казалось мне, подкарауливали добычу. Особенно отвратительны
для меня были бледные, бессмысленные лица людей в поездах и автобусах; эти люди
казались мне мертвецами, и я не решался никуда ехать, пока не находил совершенно
пустой вагон. Мне казалось, что даже я сам не разумное человеческое существо, а
бедное больное животное, терзаемое какой-то странной болезнью, которая заставляет
его бродить одного, подобно заблудшей овце.
Но, слава богу, это состояние овладевает мною теперь все реже. Я удалился от
шума городов и людской толпы, провожу дни среди мудрых книг, этих широких окон,
открывающихся в жизнь и освещенных светлой душой тех, которые их написали. Я редко
вижу незнакомых людей и веду самый скромный образ жизни. Все свое время я посвящаю
чтению и химическим опытам, а в ясные ночи изучаю астрономию. В сверкающих мириадах
небесных светил - не знаю, как и почему, - я нахожу успокоение. И мне кажется, что
все человеческое, что есть в нас, должно найти утешение и надежду в вечных всеобъемлющих
законах мироздания, а никак не в обыденных житейских заботах, горестях и страстях.
Я надеюсь, иначе я не мог бы жить. Итак, в надежде и одиночестве я кончаю свой рассказ.
Эдвард Прендик.
