7. ЗАПЕРТАЯ ДВЕРЬ
Надеюсь, читатель поймет, что на первых порах все окружающее казалось мне до
того необычайным и я пережил такие неожиданные приключения, что не мог понять, в
чем же здесь самое странное. Я последовал за клеткой с ламой, но меня нагнал Монтгомери
и попросил не входить за ограду. Тут я заметил, что пума в клетке и груда багажа
также остались за оградой.
Обернувшись, я увидел, что баркас, уже окончательно разгруженный, вытащен на
берег и старик идет к нам.
- А теперь нам предстоит решить, как поступить с этим незваным гостем, - обратился
он к Монтгомери. - Что с ним делать?
- У него есть некоторые научные познания, - отозвался тот.
- Мне не терпится поскорее приняться за дело, поработать над этим новым материалом,
- сказал старик, кивнув головой в сторону ограды. Глаза его заблестели.
- Охотно верю, - угрюмо буркнул Монтгомери.
- Мы не можем пустить его туда, а строить для него хижину нет времени. Вместе
с тем никак нельзя посвящать его в наше дело.
- Готов вам повиноваться, - сказал я. У меня не было ни малейшего представления
о том, что означало "пустить туда".
- Я тоже думал об этом, - сказал Монтгомери. - Но у меня есть комната с наружной
дверью...
- Значит, решено, - быстро прервал его старик, пристально глядя на Монтгомери,
и мы все трое подошли к ограде.
- Мне очень жаль, что приходится окружать дело такой тайной, мистер Прендик,
но не забывайте, что вы здесь незваный гость. Наше маленькое предприятие имеет свой
секрет, нечто вроде комнаты Синей Бороды. В сущности, тут нет ничего страшного для
человека с крепкими нервами. Но пока мы еще не пригляделись к вам...
- Понятно, - сказал я, - глупо было бы мне обижаться на недоверие.
На его мрачном лице появилась бледная улыбка - он принадлежал к тому суровому
типу людей, которые улыбаются одними углами рта, - и он поклонился в знак признательности.
Мы прошли мимо главных ворот. Они были тяжелые, деревянные, окованные железом и
запертые на замок. Перед ними были свалены груды багажа с баркаса. В углу ограды
оказалась небольшая дверь, которой я раньше не заметил. Старик вынул из кармана
своей засаленной синей блузы связку ключей, отпер дверь и вошел. Меня удивило, что
даже во время его присутствия на острове все здесь так надежно заперто.
Я последовал за ним и очутился в небольшой комнате, просто, но уютно обставленной.
Внутренняя дверь была приоткрыта и выходила на мощеный двор. Эту дверь Монтгомери
тотчас же запер. В дальнем углу комнаты висел гамак; маленькое незастекленное окно,
забранное железной решеткой, выходило прямо на море.
Старик сказал, что здесь я буду жить и не должен переступать порога внутренней
двери, которую он "на всякий случай" запер. Он указал на удобный шезлонг у окна
и на множество старых книг, главным образом сочинений по хирургии и изданий классиков
на греческом и латинском языках (эти языки я понимал с трудом), стоявших на полке
около гамака. Вышел он через наружную дверь, словно не желая больше отворять внутреннюю.
- Обыкновенно мы здесь обедаем, - сказал Монтгомери и вдруг, как будто почувствовав
неожиданное сомнение, быстро последовал за ушедшим. - Моро! - окликнул он его.
Сначала я не обратил на эту фамилию никакого внимания. Но, просматривая книги,
стоявшие на полке, я невольно стал припоминать: где же раньше я ее слышал?
Я сел у окна, вынул оставшиеся сухари и с аппетитом принялся жевать их. Моро?
Взглянув в окно, я увидел одного из удивительных людей в белом, тащившего ящик
с багажом. Вскоре он скрылся из виду. Затем я услышал, как позади меня щелкнул замок.
Немного погодя сквозь запертую дверь донеслись шум и возня, поднятые собаками, которых
привели с берега. Они не лаяли, а только как-то странно рычали и фыркали. Я слышал
быстрый топот их лап и успокаивающий голос Монтгомери.
Таинственность, которой окружили себя эти двое людей, произвела на меня очень
сильное впечатление, и я задумался над этим, как и над удивительно знакомой мне
фамилией Моро. Но человеческая память так капризна, что я никак не мог припомнить,
с чем связана эта известная фамилия. Постепенно я начал думать о непостижимой странности
обезображенного и закутанного в белое человека на берегу. Я никогда не видел такой
походки, таких странных телодвижений, как у него, когда он тащил ящик. Я вспомнил,
что ни один из этих людей не заговорил со мной, хотя я и видел, что все они по временам
посматривали на меня как-то странно, украдкой, а совсем не тем открытым взглядом,
какой бывает у настоящих дикарей. Я никак не мог понять, на каком языке они говорили.
Все они казались удивительно молчаливыми, а когда говорили, голоса их звучали резко
и неприятно. Что же с ними такое? Тут я вспомнил глаза уродливого слуги Монтгомери.
Он вошел как раз в ту минуту, когда я подумал о нем. Теперь он был одет в белое
и нес небольшой поднос с кофе и вареными овощами. Я чуть не отскочил, когда он,
любезно кланяясь, поставил передо мной на стол поднос.
Изумление сковало меня. Под черными мелкими прядями его волос я увидел ухо. Оно
внезапно очутилось прямо перед моими глазами. Ухо было остроконечное и покрытое
тонкой бурой шерстью!
- Ваш завтрак, сэр, - сказал он.
Я уставился ему прямо в лицо, чувствуя, что не в силах ответить. Он повернулся
и пошел к двери, странно косясь на меня через плечо.
Я проводил его взглядом, и в это же самое время из подсознания в памяти у меня
всплыли слова: "Заказы Моро... Или указы?.."
А, вот что! Память перенесла меня на десять лет назад. "Ужасы Моро". Мгновение
эта фраза смутно вертелась у меня в голове, но тотчас она предстала передо мной,
напечатанная красными буквами на небольшой коричневатой обложке брошюры, которую
невозможно было читать без дрожи. Я ясно припомнил все подробности: эта давно забытая
брошюра с поразительной яркостью воскресла в памяти. В то время я был еще юношей,
а Моро уже перевалило за пятьдесят. Это был выдающийся ученый-физиолог, хорошо известный
в научных кругах богатством своего воображения и резкой прямотой взглядов. Был ли
это тот самый Моро? Он описал несколько поразительных случаев переливания крови
и, кроме того, был известен своими выдающимися трудами о ненормальностях развития
организма. Но вдруг его блестящая карьера прервалась. Ему пришлось покинуть Англию.
Какой-то журналист пробрался в его лабораторию под видом лаборанта с намерением
опубликовать сенсационные разоблачения. Благодаря поразительной случайности, если
только это действительно была случайность, его гнусная брошюрка приобрела громкую
известность. Как раз в день ее появления из лаборатории Моро убежала собака с ободранной
шкурой, вся искалеченная.
Это было скверное время, и один известный издатель, двоюродный брат мнимого лаборанта
Моро, обратился к общественному мнению. Уже не в первый раз общественное мнение
восставало против методов экспериментального исследования. Доктор Моро был изгнан
из страны. Может быть, он и заслуживал этого, но безразличие других исследователей,
отречение от него большинства его собратьев-ученых были все же постыдны. Правда,
судя по сообщению журналиста, некоторые из его опытов были бессмысленно жестоки.
Быть может, ему удалось бы примириться с обществом, прекратив свои исследования,
но он не пошел на это, как сделало бы на его месте большинство людей, испытавших
однажды невыразимое счастье заниматься наукой. Он не имел семьи, и ему надо было
заботиться только о себе...
Я чувствовал уверенность, что это тот самый Моро. Все указывало на это. И вдруг
мне стало ясно, для чего предназначались пума и другие животные, доставленные вместе
с остальным багажом за ограду позади дома. Странный, слабый, смутно знакомый запах,
который я до сих пор ощущал только подсознательно, вдруг стал осознанный: это был
антисептический запах операционной. Я услыхал за стенкой рычание пумы и визг одной
из собак, которую как будто били.
Собственно говоря, для всякого образованного человека в вивисекции нет ничего
настолько ужасного, чтобы обставлять ее такой тайной. Но в результате какого-то
странного скачка мысли остроконечные уши и светящиеся глаза слуги Монтгомери снова
ярко представились мне. Я смотрел на зеленую морскую даль, расстилавшуюся перед
моими глазами, на волны, пенившиеся под напором свежего ветерка, и странные воспоминания
последних дней одно за другим мелькали в моей голове.
Что же все это значит? Эта глухая ограда на пустынном острове, этот известный
вивисектор, эти искалеченные и обезображенные люди?..
8. КРИК ПУМЫ
Около часу дня мои размышления были прерваны приходом Монтгомери. Его странный
слуга следовал за ним, неся на подносе хлеб, какие-то овощи и другую еду, а также
бутылку виски, кувшин воды, три стакана и три ножа. Я искоса посмотрел на это удивительное
существо и увидел, что оно тоже наблюдает за мной своими странными, бегающими глазами.
Монтгомери объявил, что будет завтракать вместе со мной, а Моро слишком занят, чтобы
присоединиться к нам.
- Моро? - сказал я. - Мне знакома эта фамилия.
- Черт побери! - воскликнул он. - И что я за осел, зачем я вам это сказал! Мог
бы раньше подумать. Ну, да все равно, это послужит вам намеком на разъяснение наших
тайн. Не хотите ли виски?
- Нет, спасибо, я не пью.
- Хотел бы я быть на вашем месте! Но бесполезно жалеть о невозможном. Это проклятое
виски и привело меня сюда. Оно и одна туманная ночь. И я счел еще за счастье, когда
Моро предложил взять меня с собой. Странное дело...
- Монтгомери, - прервал я его, как только закрылась наружная дверь, - отчего
у вашего слуги остроконечные уши?
- Черт побери! - выругался он с набитым ртом и с минуту изумленно смотрел на
меня. - Остроконечные уши?
- Да, остроконечные, - повторил я возможно спокойнее, но со стесненным дыханием,
- и поросшие шерстью.
Он преспокойно принялся смешивать виски с водой.
- Мне всегда казалось, что уши его не видны из-под волос.
- Я увидел их, когда он нагнулся, чтобы поставить на стол кофе. И глаза у него
светятся в темноте.
Монтгомери уже пришел в себя от неожиданности.
- Я и сам замечал, - спокойно сказал он, слегка шепелявя, - что у него с ушами
действительно что-то неладно, у него такая странная манера тщательно прикрывать
их волосами. Как же они выглядели?
Я был уверен, что он просто притворяется, но не мог уличить его во лжи.
- Они остроконечные, - повторил я, - маленькие и покрытые шерстью, несомненно,
покрытые шерстью. Да и весь он самое странное существо, какое я когда-либо видел.
Резкий, хриплый, звериный крик, полный страдания, донесся до нас из-за ограды.
По его ярости и силе можно было догадаться, что это кричит пума. Я заметил, как
Монтгомери вздрогнул.
- Да? - сказал он вопросительно.
- Откуда вы его взяли?
- Он из... Сан-Франциско. Действительно, он безобразен. Какой-то полупомешанный.
Не могу хорошенько припомнить, откуда он. Но я привык к нему. Мы оба привыкли друг
к другу. Чем же он так поразил вас?
- Он весь как бы противоестественный, - сказал я. - В нем есть что-то особенное...
Не примите меня за сумасшедшего, но близость его возбуждает во мне дрожь омерзения,
как прикосновение чего-то нечистого. В нем, право, есть что-то дьявольское.
Слушая меня, Монтгомери перестал есть.
- Ерунда, - сказал он. - Я этого не замечал.
Он снова принялся за еду.
- Мне это и в голову не приходило, - проговорил он, прожевывая кусок. - По-видимому,
матросы на шхуне чувствовали то же самое... И травили же они беднягу!.. Вы сами
видели, как капитан...
Снова раздался крик пумы, на этот раз еще более страдальческий. Монтгомери выругался.
Я уже почти решился спросить у него о людях, виденных мною на берегу. Но тут бедное
животное начало испускать один за другим резкие, пронзительные крики.
- А ваши люди на берегу, - все же спросил я его, - к какой расе они принадлежат?
- Недурные молодцы, правда? - рассеянно ответил он, хмуря брови при каждом новом
крике животного.
Я замолчал. Снова раздался крик, еще отчаяннее прежних. Он посмотрел на меня
своими мрачными серыми глазами, подлил себе еще виски, попытался завязать разговор
об алкоголе и стал уверять, что им он спас мне жизнь. Казалось, ему хотелось подчеркнуть,
что я обязан ему жизнью. Я отвечал рассеянно. Завтрак наш скоро кончился. Урод с
остроконечными ушами убрал со стола, и Монтгомери снова оставил меня одного. Завтракая
со мной, он все время был в состоянии плохо скрываемого раздражения от криков подвергнутой
вивисекции пумы. Он жаловался, что нервы у него шалят, и в этом не приходилось сомневаться.
Я чувствовал, что эти крики необычайно раздражают и меня. В течение дня они становились
все громче. Их было мучительно слышать, и в конце концов я потерял душевное равновесие.
Я отбросил перевод Горация, который пробовал читать, и принялся, сжимая кулаки и
кусая губы, шагать по комнате.
Потом я стал затыкать себе уши пальцами.
Но крики становились все нестерпимее. Наконец в них зазвучало такое предельное
страдание, что я почувствовал себя не в силах оставаться в комнате. Я вышел на воздух,
в дремотный жар полуденного солнца, и, пройдя мимо главных ворот, по-прежнему запертых,
повернул за угол ограды.
На воздухе крики звучали еще громче. Казалось, будто в них сосредоточилось все
страдание мира. Все же, думается мне (а я с тех пор не раз думал об этом), знай
я, что в соседней комнате кто-нибудь страдает точно так же, но молча, я отнесся
бы к этому гораздо спокойнее. Но когда страдание обретает голос и заставляет трепетать
наши нервы, тогда душу переполняет жалость. Несмотря на яркое солнце и зеленые веера
колеблемых морским ветром пальм, весь мир казался мне мрачным хаосом, полным черных
и кровавых призраков, до тех пор, пока я не отошел далеко от дома с каменной оградой.
9. ВСТРЕЧА В ЛЕСУ
Я пробирался через кустарник, покрывавший холм за домом, почти не разбирая дороги.
Миновав густую купу прямоствольных деревьев, я очутился на противоположном склоне
холма, у подножия которого по узкой долине бежал ручей. Я остановился и прислушался.
То ли за дальностью расстояния, то ли из-за густоты леса, но ужасные звуки больше
не долетали до меня. Вокруг было тихо. Но вот из кустов выскочил кролик и бросился
со всех ног вниз по склону холма. Постояв немного, я уселся в тени на опушке.
Место было красивое. Ручейка совсем не было видно за пышной растительностью,
покрывавшей его берега, и только в одном месте треугольником блестела гладь воды.
На другом его берегу в синеватой дымке виднелась густая чаща деревьев и ползучих
растений, а над ними сияло ясное голубое небо. Тут и там были разбросаны белые и
малиновые пятна каких-то цветов. Некоторое время взгляд мой блуждал вокруг, но затем
мысли мои снова вернулись к странностям слуги Монтгомери. Однако было слишком жарко
для напряженных размышлений, и скоро я впал в какое-то расслабленное состояние,
нечто среднее между сном и бодрствованием.
