Когда я повернулся, мой преследователь, бежавший на четвереньках, вскочил, и
камень угодил ему прямо в левый висок. Послышался громкий удар, человек-зверь пошатнулся,
оттолкнул меня и упал на песок, лицом прямо в воду. Там он остался лежать неподвижно.
Я не мог заставить себя приблизиться к этой черной массе. Там я и оставил его,
около плещущей воды, под тихим светом мерцающих звезд, и, далеко обойдя это место,
продолжал путь к желтому огоньку. С чувством глубокого облегчения я вскоре услыхал
жалобный вой пумы, тот самый вой, который заставил меня уйти бродить по таинственному
острову. И, несмотря на всю свою слабость, я собрал последние силы и пустился бежать
на свет. Мне показалось, что чей-то голос зовет меня во мраке.
10. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КРИК
Приблизившись к дому, я увидел, что свет идет из открытой двери моей комнаты,
и тотчас же где-то рядом, в темноте, послышался оклик Монтгомери:
- Прендик!
Я продолжал бежать. Оклик послышался снова. Я отозвался слабым голосом:
- Эй! - и в следующее мгновение, шатаясь, очутился возле него.
- Где вы были? - спросил он, отстраняя меня рукой так что свет, падавший из двери,
бил мне прямо в лицо. - Мы оба были так заняты, что вспомнили о вас только полчаса
назад.
Он ввел меня в комнату и усадил в шезлонг. Ослепленный светом, я ничего не видел.
- Мы никак не думали, что вы пойдете бродить по острову, не предупредив нас,
- сказал он. - Я беспокоился. Но... что такое?.. - Последние силы оставили меня,
голова моя упала на грудь. Он заставил меня выпить коньяку, вероятно, не без торжества.
- Ради бога, заприте дверь! - сказал я.
- Вероятно, вы встретились с какой-нибудь из наших достопримечательностей? -
спросил он.
Заперев дверь, он снова повернулся ко мне. Он не задавал мне больше вопросов,
но влил мне в рот еще коньяку с водой и заставил меня поесть. Я был в изнеможении.
Он пробормотал, что забыл предупредить меня, и только тогда расспросил, когда я
ушел из дому и что видел. Я коротко, отрывочными фразами отвечал ему.
- Скажите мае, что все это значат? - спросил я, едва владея собой.
- Ничего особенного, - ответил он. - Но, я думаю, с вас достаточно на сегодня.
Вдруг раздался раздирающий душу крик пумы. Монтгомери тихо выругался.
- Провалиться мне, если это место не такое же скверное, как Гауэр-стрит со своими
котами.
- Монтгомери, что это за существо преследовало меня? - спросил я. - Был ли это
зверь или человек?
- Если вы сейчас же не ляжете спать, - сказал он вместо ответа, - то к утру совсем
сойдете с ума.
Я встал и подошел к нему вплотную.
- Что это было за существо? - повторил я.
Он посмотрел мне прямо в глаза и скривил рот. Взгляд его, минуту назад такой
оживленный, вдруг потускнел.
- Судя по вашему рассказу, - сказал он, - это, вероятно, был призрак.
Меня охватило внезапное раздражение, которое, однако, исчезло так же быстро,
как и возникло.
Я снова опустился в шезлонг и сжал голову руками. Пума опять принялась выть.
Монтгомери подошел ко мне сзади и положил мне руку на плечо.
- Послушайте, Прендик, - сказал он. - У меня не было ни малейшего желания брать
вас на этот остров. Но все это не так страшно, как вам кажется, дружище. Просто
нервы у вас совсем сдали. Послушайтесь меня и примите снотворное. Это... будет продолжаться
еще несколько часов. Вы непременно должны заснуть, иначе я ни за что не ручаюсь.
Я не отвечал. Понурившись, я закрыл лицо руками. Он ушел и вскоре вернулся с
маленькой склянкой, наполненной какой-то темной жидкостью. Он дал мне ее выпить.
Я беспрекословно проглотил жидкость, и он помог мне лечь в гамак.
Когда я проснулся, было уже совсем светло. Некоторое время я лежал, уставившись
в потолок. Я обнаружил, что балки сделаны из корабельных шпангоутов. Повернув голову,
я увидел, что на столе стоит завтрак. Я почувствовал голод и хотел было вылезти
из гамака, но гамак предупредил мое намерение, перевернулся и вывалил меня на пол.
Я упал на четвереньки и с трудом встал на ноги.
Потом я уселся за стол. Голова была тяжелая, в памяти мелькали смутные воспоминания
о вчерашнем. Утренний ветерок задувал в незастекленное окно, и, завтракая, я испытывал
приятное физическое удовлетворение. Вдруг внутренняя дверь, которая вела во двор,
открылась. Я обернулся и увидел Монтгомери.
- Все в порядке? - спросил он. - Я страшно занят.
Он тотчас же захлопнул дверь, но немного погодя я заметил, что он забыл ее запереть.
Мне невольно припомнилось вчерашнее выражение его лица, а вместе с ним и все
происшедшее. Вспоминая пережитые ужасы, я услышал крик. Теперь это уже не был крик
пумы.
Не донеся куска до рта, я прислушался. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь
шепотом утреннего ветерка. Я подумал, что это мне только послышалось.
Просидев так довольно долго, я снова принялся за еду, все еще прислушиваясь.
Через некоторое время донесся новый звук, тихий и слабый. Я так и замер на месте.
Этот звук потряс меня сильнее, чем все вопли, слышанные мною здесь. На этот раз
я не мог ошибиться, я не сомневался в том, что означали эти слабые, дрожащие звуки:
это были стоны, прерываемые рыданиями я мучительными вздохами. Это стонало уже не
животное. Это были стоны терзаемого человеческого существа.
Поняв это, я вскочил на ноги и в три прыжка очутился у противоположной стены,
схватился за ручку внутренней двери и широко распахнул ее.
- Прендик, стойте! - крикнул внезапно появившийся передо мной Монтгомери.
Залаяла и зарычала испуганная собака. В тазике, стоявшем у порога, была кровь,
темная, с ярко-красными пятнами, и я почувствовал своеобразный запах карболки. Сквозь
открытую дверь в неясной полутьме я увидел нечто привязанное к какому-то станку,
все изрезанное, окровавленное и забинтованное. А потом все это заслонила седая и
страшная голова старого Моро.
В одно мгновение он схватил меня за плечо своей окровавленной рукой и легко,
как ребенка, швырнул обратно в комнату. Я растянулся на полу, дверь захлопнулась
и скрыла от меня его гневное лицо. Я услышал, как ключ повернулся в замке, а затем
раздался укоризненный возглас Монтгомери.
- Мог испортить дело всей моей жизни, - услышал я голос Моро.
- Он не понимает, в чем дело, - сказал Монтгомери и добавил еще что-то, чего
я не расслышал.
- Но у меня пока нет времени, - произнес Моро.
Остальное я опять не разобрал. Я встал на ноги и стоял, весь дрожа, полный самых
страшных подозрений. "Возможен ли такой ужас, как вивисекция человека?" - подумал
я. Эта мысль сверкнула, как молния. И в моем затуманенном страхом мозгу возникло
сознание страшной опасности.
11. ОХОТА ЗА ЧЕЛОВЕКОМ
У меня мелькнула безрассудная надежда на спасение, когда я подумал, что наружная
дверь моей комнаты еще открыта. Я теперь не сомневался, я был совершенно уверен,
что Моро подвергал вивисекции людей. С той самой минуты, как я услышал его фамилию,
я старался связать странную звероподобность островитян с его омерзительными делами.
Теперь, как мне казалось, я все понял. Мне припомнился его труд по переливанию крови.
Существа, виденные мною, были жертвами каких-то чудовищных опытов!
Эти негодяи хотели успокоить меня, одурачить своим доверием, чтобы потом схватить
и подвергнуть участи ужаснее самой смерти - пыткам, а затем самой гнусной и унизительной
участи, какую только возможно себе представить, - присоединить меня к своему нелепому
стаду. Я оглянулся в поисках какого-нибудь оружия. Но ничего подходящего не было.
Тогда, как бы по наитию свыше, я перевернул шезлонг и, наступив на него ногой, оторвал
ножку. Вместе с деревом оторвался и гвоздь, который сделал несколько грознее эту
жалкую палицу. Я услышал приближающиеся шаги, резко распахнул дверь и увидел совсем
рядом Монтгомери. Он собирался запереть наружную дверь.
Я занес свое оружие, намереваясь ударить его прямо в лицо, но он отскочил. Поколебавшись,
я повернулся и бросился за угол дома.
- Прендик, стойте! - услышал я его удивленное восклицание. - Не будьте ослом.
"Еще минута, - подумал я, - и он бы запер меня, как кролика, чтобы подвергнуть
вивисекции". Он показался из-за угла, и я снова услышал его оклик:
- Прендик!
Он бежал за мной, не переставая кричать что-то мне вслед.
На этот раз я наудачу пустился к северо-востоку, перпендикулярно вчерашнему направлению.
Стремглав мчась по берегу, я оглянулся назад и увидел, что с Монтгомери был и его
слуга. Я взбежал на склон и повернул к востоку вдоль долины, с обеих сторон поросшей
тростником. Я пробежал так около мили, выбиваясь из сил и слыша, как в груди у меня
колотится сердце. Но, убедившись, что ни Монтгомери, ни его слуга более не преследуют
меня, и изнемогая от усталости, круто повернул назад, туда, где, по моему предположению,
был берег, а потом кинулся на землю в тени тростников.
Я долго лежал там, не смея шевельнуться и боясь даже подумать о дальнейших действиях.
Дикий остров неподвижно расстилался под знойными лучами солнца, и я слышал лишь
тонкое пение слетавшихся ко мне комаров. Рядом раздавался однообразный, усыпляющий
плеск воды - это шумел прибой.
Около часу спустя где-то далеко на севере я услышал голос Монтгомери, звавшего
меня. Это побудило меня подумать о том, как быть дальше. На острове, размышлял я,
живут только эти два вивисектора и их принявшие звериный облик жертвы; Некоторых
они могут, без сомнения, натравить на меня, если им это понадобится. Моро и Монтгомери
оба вооружены револьверами, я же, не считая этого жалкого куска дерева с небольшим
гвоздем на конце, совершенно безоружен.
Я лежал до тех пор, пока меня не начали мучить голод и жажда. Тогда я по-настоящему
осознал всю безвыходность своего положения. Я понятия не имел, как раздобыть пищу:
я был слишком несведущ в ботанике, чтобы отыскать какие-нибудь съедобные коренья
или плоды. Мне не из чего было сделать западню, чтобы поймать какого-нибудь из немногочисленных
кроликов, бегавших по острову. Чем больше я обдумывал свое положение, тем яснее
становилось мне, что выхода нет. Наконец, охваченный отчаянием, я подумал о тех
звероподобных людях, которых видел в лесу. Вспоминая их, я старался найти хоть проблеск
надежды. Я поочередно перебирал каждого в памяти, соображая, не может ли хоть кто-нибудь
из них оказать мне помощь.
Вдруг послышался собачий лай, предупреждавший о новой опасности. Не долго думая,
иначе меня сразу же схватили бы, я поднял палку с гвоздем и стремглав кинулся на
шум прибоя. Помню колючие кусты, шипы которых вонзались в меня, как иглы; я вырвался
весь окровавленный, в лохмотьях и выбежал прямо к маленькой бухте на севере острова.
Не колеблясь, я вошел в воду и, перейдя вброд бухту, очутился по колена в неглубокой
речке. Выбравшись наконец на западный берег и чувствуя, как колотится у меня в груди
сердце, я заполз в густые папоротники, ожидая конца. Я услышал, как собака - она
была только одна - залаяла около колючих кустов. Больше я ничего не слышал и решил,
что ушел от погони.
Проходили минуты, но ничто не нарушало больше тишину. После часа спокойствия
мужество стало возвращаться ко мне.
Теперь я уже не испытывал ни страха, ни отчаяния. Я как бы переступил пределы
того и другого. Я понимал, что погиб безвозвратно, и эта уверенность делала меня
способным на все. Мне даже хотелось встретиться с Моро лицом к лицу. Речка, которую
я перешел вброд, напомнила мне, что если дело дойдет до крайности, то у меня всегда
останется спасение от пыток: они не смогут помешать мне утопиться. Я уже готов был
решиться на это, но какое-то непонятное желание увидеть все до конца, какой-то странный
интерес наблюдателя удержал меня. Я расправил усталые и израненные колючками члены
и огляделся. Вдруг неожиданно из зеленых зарослей высунулось черное лицо и уставилось
на меня.
Я узнал обезьяноподобное существо, которое встречало на берегу баркас. Оно висело
теперь на склоненном стволе пальмы. Я схватил палку и встал, пристально глядя на
него. Он принялся что-то бормотать.
- Ты, ты, ты, - вот и все, что я мог сначала разобрать. Внезапно он соскочил
с дерева и, раздвинув папоротники, стал с любопытством смотреть на меня.
Я не чувствовал к этому существу того отвращения, которое испытывал при встречах
с остальными людьми-животными.
- Ты, - сказал он, - из лодки.
Все-таки это был человек: как и слуга Монтгомери, он умел говорить.
- Да, - сказал я. - Я приплыл в лодке с корабля.
- О! - сказал он, и его блестящие бегающие глаза стали ощупывать меня, мои руки,
палку, которую я держал, ноги, лохмотья одежды, порезы и царапины, нанесенные колючками.
Он был, казалось, чем-то удивлен. Глаза его снова устремились на мои руки. Он вытянул
свою руку и стал медленно считать пальцы.
- Один, два, три, четыре, пять - да?
Я не понял, что он хотел этим сказать. Впоследствии я узнал, что у большинства
этих звероподобных людей были уродливые руки, которым недоставало иногда целых трех
пальцев. Думая, что это своего рода приветствие, я проделал то же самое. Он радостно
оскалил зубы. Затем его беспокойные глаза снова забегали. Он сделал быстрое движение
и исчез. Папоротники, где он стоял, с шелестом сомкнулись.
Я вышел вслед за ним из зарослей и, к своему удивлению, увидел, что он раскачивается
на одной тонкой руке, уцепившись за петлистую лиану, которая спускалась с дерева.
Он висел ко мне спиной.
- Эй! - сказал я.
Он быстро спрыгнул и повернулся ко мне.
- Послушай, - сказал я. - Где бы мне достать поесть?
- Поесть? - повторил он. - Мы должны есть, как люди. - Он снова посмотрел на
свои зеленые качели. - В хижинах.
- Но где же хижины?
- О!
- Я здесь в первый раз.
Он повернулся и быстро пошел прочь. Все движения его были удивительно проворны.
- Иди за мной, - сказал он.
Я пошел, чтобы узнать все до конца.
Я догадывался, что хижины - это какие-нибудь первобытные жилища, где он обитает
вместе с другими. Быть может, они окажутся миролюбивыми, быть может, я сумею с ними
договориться. Я еще и не подозревал, насколько они были лишены тех человеческих
качеств, которыми я их наделил.
Мой обезьяноподобный спутник семенил рядом со мной; руки его висели, челюсть
сильно выдавалась вперед. Мне было любопытно узнать, насколько в нем сохранились
воспоминания о прошлом.
- Давно ты на этом острове? - спросил я его.
- Давно? - переспросил он.
И при этом поднял три пальца. По-видимому, он был почти идиот. Я попытался выяснить,
что он хотел сказать, но, очевидно, ему это надоело. После нескольких вопросов он
вдруг бросил меня и полез за каким-то плодом на дерево. Потом сорвал целую пригоршню
колючих орехов и принялся их грызть. Я обрадовался: это была хоть какая-то еда.
Я попробовал задать ему еще несколько вопросов, но он тараторил в ответ что-то невпопад.
Лишь немногие его слова имели смысл, остальное же было похоже на болтовню попугая.
Я был так поглощен всем этим, что почти не замечал дороги. Скоро мы очутились среди
каких-то деревьев, черных и обугленных, а потом вышли на голое место, покрытое желтовато-белой
корой. По земле стлался дым, щипавший мне нос и глаза своими едкими клубами. Справа
за голой, каменистой возвышенностью виднелась гладкая поверхность моря. Извивающаяся
тропинка вдруг свернула вниз, в узкую лощину между двумя бесформенными грудами шлака.
Мы спустились туда.
