Помню, я возвращался с кладбища в опустевший дом по местечку, которое некогда
было деревней, а теперь, на скорую руку перестроенное и залатанное, стало безобразным
подобием города. Все дороги, по какой ни пойди, вели на изрытые окрестные поля и
обрывались среди груд щебня и густых сорняков. Помню, как я шагал по скользкому
блестящему тротуару - мрачная черная фигура - и какое странное чувство отчужденности
я испытывал в этом ханжеском, торгашеском городишке.
Смерть отца ничуть меня не огорчила. Он казался мне жертвой своей собственной
глупой чувствительности. Всеобщее лицемерие требовало моего присутствия на похоронах,
в действительности же это меня мало касалось.
Но, идя по главной улице, я припомнил на миг свое прошлое. Я увидел девушку,
которую знал десять лет назад. Наши глаза встретились...
Сам не знаю, почему я вернулся и заговорил с ней. Она оказалась самым заурядным
существом.
Все мое пребывание на старом пепелище было как сон. Я не чувствовал тогда, что
я одинок, что я перешел из живого мира в пустыню. Я сознавал, что потерял интерес
к окружающему, но приписывал это пустоте жизни вообще. Вернуться в свою комнату
значило для меня вновь обрести подлинную действительность. Здесь было все то, что
я знал и любил: аппараты, подготовленные опыты. Почти все препятствия были уже преодолены,
оставалось лишь обдумать некоторые детали.
Когда-нибудь, Кемп, я опишу вам все эти сложнейшие процессы. Не станем сейчас
входить в подробности. По "большей части, за исключением некоторых сведений, которые
я предпочитаю хранить в памяти, все это записано шифром в тех книгах, которые утащил
бродяга. Мы должны изловить его. Мы должны вернуть эти книги. Главная задача заключалась
в том, чтобы поместись прозрачный предмет, коэффициент преломления которого требовалось
понизить, между двумя светоизлучающими центрами эфирной вибрации, - о ней я расскажу
вам после. Нет, это не рентгеновские лучи. Не знаю, описывал ли кто-нибудь те лучи,
о которых я говорю. Но они существуют, это несомненно. Я пользовался двумя небольшими
динамо-машинами, которые приводил в движение при помощи дешевого газового двигателя.
Первый свой опыт я проделал над куском белой шерстяной материи. До чего же странно
было видеть, как эта белая мягкая материя постепенно таяла, как струя пара, и затем
совершенно исчезла!
Мне не верилось, что я это сделал. Я сунул руку в пустоту и нащупал материю,
столь же плотную, как и раньше. Я нечаянно дернул ее, и она упала на пол. Я не сразу
ее нашел.
А потом я проделал следующий опыт. Я услышал у себя за спиной мяуканье, обернулся
и увидел на водосточной трубе за окном белую кошку, тощую и ужасно грязную. Меня
словно осенило. "Все готово для тебя", - сказал я, подошел к окну, открыл его и
ласково позвал кошку. Она вошла в комнату, мурлыча, - бедняга, она чуть не подыхала
от голода, и я дал ей молока. Вся моя провизия хранилась в буфете, в углу. Вылакав
молоко, кошка стала разгуливать по комнате, обнюхивая все углы, - очевидно, она
решила, что здесь будет ее новый дом. Невидимая тряпка несколько встревожила ее
- слышали бы вы, как она зафыркала! Я устроил ее очень удобно на своей складной
кровати. Угостил маслом, чтобы она дала вымыть себя.
- И вы подвергли ее опыту?
- Да. Но напоить кошку снадобьями - это не шутка, Кемп! И опыт мой не совсем
удался.
- Не совсем?
- По двум пунктам. Во-первых, когти, а во-вторых, пигмент - забыл его; название
- на задней стенке глаза у кошек, помните?
- Tapetum.
- Вот именно, tapetum. Этот пигмент не исчезал. После того, как я ввел ей средство
для обесцвечивания крови и проделал над ней разные другие процедуры, я дал ей опиума
и вместе с подушкой, на которой она спала, поместил ее у аппарата. И потом, когда
все обесцветилось и исчезло, остались два небольших пятна - ее глаза.
- Любопытно!
- Я не могу этого объяснить. Конечно, она была забинтована и связана, и я не
боялся, что она убежит, но она проснулась, когда превращение еще не совсем закончилось,
стала жалобно мяукать, и тут раздался стук в дверь. Стучала старуха, жившая внизу
и подозревавшая меня в том, что я занимаюсь вивисекцией, - пьяница, у которой на
свете ничего и никого не было, кроме этой кошки. Я поспешил прибегнуть к помощи
хлороформа. Кошка замолчала, и я приоткрыл дверь. "Это у вас кошка мяукала? - спросила
она. - Уж не моя ли?" - "Вы ошиблись, здесь нет никакой кошки", - ответил я очень
любезно. Она не очень-то мне поверила и попыталась заглянуть в комнату. Должно быть,
странной ей показалась моя комната: голые стены, окна без занавесей, складная кровать,
газовый двигатель в действии, свечение аппарата и слабый дурманящий запах хлороформа.
Удовлетворившись этим, она отправилась восвояси.
- Сколько времени нужно на это? - спросил Кемп.
- На опыт с кошкой ушло часа три-четыре. Последними исчезли кости, сухожилия
и жир, а также кончики окрашенных волосков шерсти. Но, как я уже сказал, радужное
вещество на задней стенке глаза не исчезло.
Когда я закончил опыт, уже наступила ночь; ничего не было видно, кроме туманных
пятен на месте глаз и когтей. Я остановил двигатель, нащупал и погладил кошку, которая
еще не очнулась, и, развязав ее, оставил спать на невидимой подушке, а сам, чувствуя
смертельную усталость, лег в постель. Но уснуть я не мог. В голове проносились смутные,
бессвязные мысли. Снова и снова перебирал я все подробности только что произведенного
опыта или же забывался лихорадочным сном, и мне казалось, что все окружающее становится
смутным, расплывается, и наконец сама земля исчезает у меня из-под ног, и я проваливаюсь,
падаю куда-то, как бывает только в кошмаре... Около двух часов ночи кошка проснулась
и стала бегать по комнате, жалобно мяукая. Я пытался успокоить ее ласковыми словами,
а потом решил выгнать. Помню, как я был потрясен, когда зажег спичку, - я увидел
два круглых светящихся глаза и вокруг них - ничего. Я хотел дать ей молока, но его
не оказалось. А она все не успокаивалась, села у самых дверей и продолжала мяукать.
Я старался поймать ее, чтобы выпустить из окна, но она не давалась в руки и все
исчезала. То тут, то там в разных концах комнаты раздавалось ее мяуканье. Наконец
я открыл окно и стал метаться по комнате. Вероятно, она испугалась и выскочила в
окно. Больше я ее не видел и не слышал.
Потом, бог весть почему, я стал вспоминать похороны отца, холодный ветер, дувший
на склоне холма... Так продолжалось до самого рассвета. Чувствуя, что мне не заснуть,
я встал и, заперев за собой дверь, отправился бродить по тихим утренним улицам.
- Неужели вы думаете, что и сейчас по свету гуляет невидимая кошка? - спросил
Кемп.
- Если только ее не убили, - ответил Невидимка. - А почему бы и нет?
- Почему бы и нет? - повторил Кемп и извинился: - Простите, что я прервал вас.
- Вероятно, ее убили, - сказал Невидимка. - Четыре дня спустя она была еще жива
- это я знаю точно: она, очевидно, сидела под забором на Грейт-Тичфилд-стрит, там
собралась толпа зевак, старавшихся понять, откуда слышится мяуканье.
С минуту он молчал, потом снова быстро заговорил:
- Я очень ясно помню это утро. Я, вероятно, прошел всю Грейт-Портленд-стрит.
Помню казармы на Олбэни-стрит и выезжавших оттуда кавалеристов. В конце концов я
очутился на вершине Примроз-Хилл; я чувствовал себя совсем больным. Был солнечный
январский день; в тот год снег еще не выпал, и погода стояла ясная, морозная. Я
устало размышлял, стараясь охватить положение, наметить план действий.
Я с удивлением убедился, что теперь, когда я почти достиг заветной цели, это
совсем меня не радует. Я был слишком утомлен; от страшного напряжения почти четырехлетней
непрерывной работы все мои чувства притупились. Мной овладела апатия, и я тщетно
пытался вернуть горение первых дней работы, вернуть то страстное стремление к открытиям,
которое дало мне силу хладнокровно погубить старика отца. Я потерял интерес ко всему.
Но я понимал, что это - преходящее состояние, вызванное переутомлением и бессонницей,
и что если не лекарства, так отдых вернет мне прежнюю энергию.
Ясно я сознавал только одно: дело необходимо довести до конца. Навязчивая идея
все еще владела мной. И сделать это надо как можно скорей, ведь я уже истратил почти
все деньги. Я оглянулся кругом, посмотрел на играющих детей и следивших за ними
нянек и начал думать о тех фантастических преимуществах, которыми может пользоваться
невидимый человек. Я вернулся домой, немного поел, принял большую дозу стрихнина
и лег спать, не раздеваясь, на неубранной постели. Стрихнин, Кемп, - замечательное
укрепляющее средство, он не дает человеку упасть духом.
- Дьявольская штука, - сказал Кемп. - Он превращает вас в этакого первобытного
дикаря.
- Я проснулся, ощущая прилив сил, но и какое-то раздражение. Вам знакомо это
состояние?
- Знакомо.
- Кто-то постучал в дверь. Это был домохозяин, пришедший с угрозами и расспросами,
старый польский еврей в длинном сером сюртуке и стоптанных туфлях. Я ночью мучил
кошку, уверял он, старуха, очевидно, успела уже все разболтать. Он требовал, чтобы
я объяснил ему, в чем дело. Вивисекция строго запрещена законом, ответственность
может пасть и на него. Я утверждал, что никакой кошки у меня не было. Тогда он заявил,
что запах газа от двигателя чувствуется по всему дому. С этим я, конечно, согласился.
Он все вертелся вокруг меня, стараясь прошмыгнуть в комнату, заглядывая туда сквозь
свои очки в серебряной оправе, и вдруг меня охватил страх, как бы он не проник в
мою тайну. Я поспешил встать между ним и аппаратом, но это только подстегнуло его
любопытство. Чем я занимаюсь? Почему я всегда один и скрываюсь от людей? Не занимаюсь
ли я чем-нибудь преступным? Не опасно ли это? Ведь я ничего не плачу, кроме обычной
квартирной платы. Его дом всегда пользовался хорошей репутацией, в то время как
соседние дома этим похвастать не могут. Наконец я потерял терпение. Попросил его
убраться. Он запротестовал, что-то бормотал про свое право входить ко мне, когда
ему угодно. Еще секунда - и я схватил его за шиворот... Что-то с треском порвалось,
и он пулей вылетел в коридор. Я захлопнул за ним дверь, запер ее на ключ и, весь
дрожа, опустился на стул.
Хозяин еще некоторое время шумел за дверью, но я не обращал на него внимания,
и он скоро ушел.
Это происшествие принудило меня к решительным действиям. Я не знал ни того, что
он намерен делать, ни что он вправе сделать. Переезд на новую квартиру означал бы
задержку в моей работе, а денег у меня в банке осталось всего двадцать фунтов. Нет,
никакой проволочки я не мог допустить. Исчезнуть! Искушение было неодолимо. Но тогда
начнется следствие, комнату мою разграбят...
Одна мысль о том, что работу мою могут предать огласке или прервать в тот момент,
когда она почти закончена, привела меня в ярость и вернула мне энергию. Я поспешно
вышел со своими тремя томами заметок и чековой книжкой - теперь все это находится
у того бродяги - и отправил их из ближайшего почтового отделения в контору хранения
писем и посылок на Грейт-Портленд-стрит. Я постарался выйти из дому как можно тише.
Вернувшись, я увидел, что мой домохозяин не спеша поднимается по лестнице, - он,
очевидно, слышал, как я запирал дверь. Вы бы расхохотались, если б увидели, как
он шарахнулся, когда я догнал его на площадке. Он бросил на меня испепеляющий взгляд,
но я пробежал мимо него и влетел к себе в комнату, хлопнув дверью так, что весь
дом задрожал. Я слышал, как он, шаркая туфлями, доплелся до моей двери, немного
постоял перед ней, потом спустился вниз. Я немедленно стал готовиться к опыту.
Все было сделано в течение этого вечера и ночи. В то время когда я еще находился
под одурманивающим действием снадобий, принятых мной для обесцвечивания крови, кто-то
стал стучаться в дверь. Потом стук прекратился, шаги начали удаляться, но вот снова
приблизились, и стук в дверь повторился. Кто-то попытался что-то просунуть под дверь
- какую-то синюю бумажку. Терпение мое лопнуло, я вскочил, подошел к двери и распахнул
ее настежь. "Ну, что еще там?" - спросил я.
Это оказался хозяин, он принес мне повестку о выселении или что-то в этом роде.
Он протянул мне бумагу, но, по-видимому, его чем-то удивили мои руки, и он взглянул
мне в лицо.
С минуту он стоял, разинув рот, потом выкрикнул что-то нечленораздельное, уронил
свечу и бумагу и, спотыкаясь, бросился бежать по темному коридору к лестнице. Я
закрыл дверь, запер ее на ключ и подошел к зеркалу. Тогда я понял его ужас. Лицо
у меня было белое, как мрамор.
Но я не ожидал, что мне придется так сильно страдать. Это было ужасно. Вся ночь
прошла в страшных мучениях, тошноте и обмороках. Я стискивал зубы, все тело горело,
как в огне, но я лежал неподвижно, точно мертвый. Тогда-то я понял, почему кошка
так мяукала, пока я не захлороформировал ее. К счастью, я жил один, без прислуги.
Были минуты, когда я плакал, стонал, разговаривал сам с собой. Но я выдержал все...
Я потерял сознание и очнулся только среди ночи, совсем ослабевший.
Боли я уже не чувствовал. Я решил, что умираю, но отнесся к этому совершенно
равнодушно. Никогда не забуду этого рассвета, не забуду жути, охватившей меня при
виде моих рук, словно сделанных из дымчатого стекла и постепенно, по мере наступления
дня, становившихся все прозрачнее и тоньше, так что я мог видеть сквозь них все
предметы, в беспорядке разбросанные по комнате, хотя и закрывал свои прозрачные
веки. Тело мое сделалось как бы стеклянным, кости и артерии постепенно бледнели,
исчезали: последними исчезли тонкие нити нервов. Я скрипел зубами, но выдержал до
конца... И вот остались только мертвенно-белые кончики ногтей и бурое пятно какой-то
кислоты на пальце.
С большим трудом поднялся я с постели. Сначала я чувствовал себя беспомощным,
как грудной младенец, ступая ногами, которых не видел. Я был очень слаб и голоден.
Подойдя к зеркалу, перед которым я обыкновенно брился, я увидел пустоту, в которой
еле-еле можно было еще различить туманные следы пигмента на сетчатой оболочке глаз.
Я схватился за край стола и прижался лбом к зеркалу.
Только отчаянным напряжением воли я заставил себя вернуться к аппарату и закончить
процесс.
Я проспал все утро, закрыв лицо простыней, чтобы защитить глаза от света; около
полудня меня снова разбудил стук в дверь. Силы вернулись ко мне. Я сел, прислушался
и услышал шепот. Я вскочил и принялся без шума разбирать аппарат, рассовывая отдельные
части его по разным углам, чтобы невозможно было догадаться об его устройстве. Снова
раздался стук, и послышались голоса - сначала голос хозяина, а потом еще два, незнакомые.
Чтобы выиграть время, я ответил им. Мне попались под руку невидимая тряпка и подушка,
и я выбросил их через окно на соседнюю крышу. Когда я открывал окно, дверь оглушительно
затрещала. По-видимому, кто-то налег на нее плечом, надеясь высадить замок. Крепкие
засовы, приделанные мной за несколько дней до этого, не поддавались. Однако сама
попытка встревожила и возмутила меня. Весь дрожа, я стал торопливо заканчивать свои
приготовления.
