Однако я не чувствовал себя в полной безопасности, так как тут все время толклись
покупатели. Я стал бродить по магазину, пока не попал в огромный отдел на верхнем
этаже, который весь был заставлен кроватями. Здесь я наконец нашел себе приют на
огромной куче тюфяков. В магазине уже зажгли огонь, было очень тепло; я решил остаться
в своем убежище и, внимательно следя за приказчиками и покупателями, расхаживавшими
по мебельному отделу, стал дожидаться часа, когда магазин закроют. "Когда все уйдут,
- думал я, - я добуду себе и пищу и платье, обойду весь магазин, узнаю его запасы
и, пожалуй, даже посплю на одной из кроватей". Этот план казался мне осуществимым.
Я хотел достать платье, чтобы превратиться в закутанную, но все же не возбуждающую
особых подозрений фигуру, раздобыть денег, получить свои книги из почтовой конторы,
снять где-нибудь комнату и разработать план использования тех преимуществ над моими
ближними, которые давала мне моя невидимость.
Время закрытия магазина наступило довольно скоро; с тех пор, как я забрался на
груду тюфяков, прошло не больше часа, и вот я заметил, что шторы на окнах спущены,
а последних покупателей выпроваживают. Потом множество проворных молодых людей принялись
с необыкновенной быстротой убирать товары, лежавшие в беспорядке на прилавках. Когда
толпа стала редеть, я оставил свое логово и осторожно пробрался поближе к центральным
отделам магазина. Меня поразила быстрота, с какой целая армия юношей и девушек убирала
все, что было выставлено днем для продажи. Все картонки, ткани, гирлянды-кружев,
ящики со сладостями в кондитерском отделении, всевозможные предметы, разложенные
на прилавках, - все это убиралось, сворачивалось и складывалось на хранение, а то,
чего нельзя было убрать и спрятать, прикрывалось чехлами из какой-то грубой материи
вроде парусины. Наконец все стулья были нагромождены на прилавки, на полу не осталось
ничего. Окончив свое дело, молодые люди поспешили уйти с выражением такой радости
на лице, какой я никогда еще не видел у приказчиков. Потом появилась орава подростков
с опилками, ведрами и щетками. Мне приходилось то и дело увертываться от них, но
все же опилки попадали мне на ноги. Разгуливая по темным, опустевшим помещениям,
я еще довольно долго слышал шарканье щеток. Наконец через час с лишним после закрытия
магазина я услышал, что запирают двери. Воцарилась тишина, и я очутился один в огромном
лабиринте отделений и коридоров. Было очень тихо: помню, как, проходя мимо одного
из выходов на Тоттенхем-Корт-роуд, я услышал звук шагов прохожих.
Прежде всего я направился в отдел, где видел чулки и перчатки. Было темно, и
я еле разыскал спички в ящике небольшой конторки. Но еще нужно было добыть свечку.
Пришлось стаскивать покрышки и шарить по ящикам и коробкам, но в конце концов я
все же нашел то, что искал; свечи лежали в ящике, на котором была надпись: "Шерстяные
панталоны и фуфайки". Потом я взял носки и толстый шерстяной шарф, после чего направился
в отделение готового платья, где взял брюки, мягкую куртку, пальто и широкополую
шляпу вроде тех, что носят священники. Я снова почувствовал себя человеком и прежде
всего подумал о еде.
На верхнем этаже оказалась закусочная, и там я нашел холодное мясо. В кофейнике
осталось немного кофе, я зажег газ и подогрел его. В общем, я устроился недурно.
Затем я отправился на поиски одеяла, - в конце концов мне пришлось удовлетвориться
ворохом пуховых перин, - и попал в кондитерский отдел, где нашел целую груду шоколада
и засахаренных фруктов, которыми чуть не объелся, и несколько бутылок бургундского.
А рядом помещался отдел игрушек, которые навели меня на блестящую мысль: я нашел
несколько искусственных носов - знаете, из папье-маше - и тут же подумал о темных
очках. К сожалению, здесь не оказалось оптического отдела. Но ведь нос был для меня
очень важен; сперва я подумал даже о гриме. Раздобыв себе искусственный нос, я начал
мечтать о париках, масках и прочем. Наконец я заснул на куче перин, где было очень
тепло и удобно.
Еще ни разу, с тех пор как со мной произошла эта необычайная перемена, я не чувствовал
себя так хорошо, как в тот вечер, засыпая. Я находился в состоянии полной безмятежности
и был настроен весьма оптимистически. Я надеялся, что утром незаметно выберусь из
магазина, одевшись и закутав лицо белым шарфом: затем куплю на украденные мною деньги
очки, и таким образом экипировка моя будет закончена. Ночью мне снились вперемешку
все удивительные происшествия, которые случились со мной за последние несколько
дней. Я видел бранящегося еврея-домохозяина, его недоумевающих пасынков, сморщенное
лицо старухи, справляющейся о своей кошке. Я снова испытывал странное ощущение при
виде исчезнувшей белой ткани. Затем мне представился родной городок и простуженный
старичок викарий, шамкающий над могилой моего отца: "Из земли взят и в землю отыдешь"...
"И ты", - сказал чей-то голос, и вдруг меня потащили к могиле. Я вырывался, кричал,
умолял могильщиков, но они стояли неподвижно и слушали отпевание; старичок викарий
тоже, не останавливаясь, монотонно читал молитвы и прерывал свое чтение лишь чиханьем.
Я сознавал, что, не видя меня и не слыша, они все-таки меня одолели. Несмотря на
мое отчаянное сопротивление, меня бросили в могилу, и я, падая, ударился о гроб,
а сверху меня стали засыпать землей. Никто но замечал меня, никто не подозревал
о моем существовании. Я стал судорожно барахтаться - и проснулся.
Бледная лондонская заря уже занималась: сквозь щели между оконными шторами проникал
холодный серый свет. Я сел и долго не мог сообразить, что это за огромное помещение
с железными столбами, с прилавками, грудами свернутых материй, кучей одеял и подушек.
Затем вспомнил все и услышал чьи-то голоса.
Издали, из комнаты, где было светлее, так как шторы там были уже подняты, ко
мне приближались двое. Я вскочил, соображая, куда скрыться, и это движение выдало
им мое присутствие. Я думал, что они успели заметить только проворно удаляющуюся
фигуру. "Кто тут?" - крикнул один. "Стой!" - закричал другой. Я свернул за угол
и столкнулся с тощим парнишкой лет пятнадцати. Не забудьте, что я был фигурой без
лица! Он взвизгнул, а я сшиб его с ног, бросился дальше, свернул еще за угол, и
тут у меня мелькнула счастливая мысль: я распластался за прилавком. Еще минута -
и я услышал шаги бегущих людей, отовсюду раздались крики: "Двери, заприте двери!",
"Что случилось?" - и со всех сторон посыпались советы, как изловить меня.
Я лежал на полу, перепуганный насмерть. Как это ни странно, в ту минуту мне не
пришло в голову, что надо раздеться, а между тем это было бы самое простое. Я решил
уйти одетый, и эта мысль завладела мной. Потом по длинному проходу между прилавками
разнесся крик: "Вот он!"
Я вскочил, схватил с прилавка стул и пустил им в болвана, который первый крикнул
это, потом побежал, наткнулся за углом на другого, отшвырнул его и бросился вверх
по лестнице. Он удержался на ногах и с улюлюканьем погнался за мной. На верху лестницы
были нагромождены кучи этих пестрых расписных посудин, знаете?
- Горшки для цветов, - подсказал Кемп.
- Вот-вот, цветочные горшки. На верхней ступеньке я остановился, обернулся, выхватил
из кучи один горшок и швырнул его в голову подбежавшего болвана. Вся куча горшков
рухнула, раздались крики, и со всех сторон стали сбегаться служащие. Я со всех ног
кинулся в закусочную. Но там был какой-то человек в белом, вроде повара, и он тоже
погнался за мной. Я сделал последний отчаянный поворот и очутился в отделе ламп
и скобяных товаров. Я забежал за прилавок и стал поджидать повара. Как только он
появился впереди погони, я пустил в него лампой. Он упал, а я, скорчившись за прилавком,
начал поспешно сбрасывать с себя одежду. Куртка, брюки, башмаки - все это удалось
скинуть довольно быстро, но эти проклятые фуфайки пристают к телу, как собственная
кожа. Повар лежал неподвижно по другую сторону прилавка, оглушенный ударом или перепуганный
до потери сознания, но я слышал топот, погоня приближалась, и я должен был снова
спасаться бегством, точно кролик, выгнанный из кустов.
"Сюда, полисмен!" - крикнул кто-то. Я снова очутился в мебельном отделе, в конце
которого стоял целый лес платяных шкафов. Я забрался в самую гущу, лег на пол и,
извиваясь, как угорь, освободился наконец от фуфайки. Когда из-за угла появились
полисмен и трое служащих, я стоял уже голый, задыхаясь и дрожа от страха. Они набросились
на жилетку и кальсоны, уцепились за брюки. "Он бросил свою добычу, - сказал один
из приказчиков. - Наверняка он где-нибудь здесь".
Но они меня не нашли.
Я стоял, глядя, как они ищут меня, и проклинал судьбу за свою неудачу, ибо одежды
я все-таки лишился. Потом я отправился в закусочную, выпил немного молока и, сев
у камина, стал обдумывать свое положение.
Вскоре пришли два приказчика и стали горячо обсуждать происшествие. Какой вздор
они мололи! Я услышал сильно преувеличенный рассказ о произведенных мною опустошениях
и всевозможные догадки о том, куда я подевался. Потом я снова стал обдумывать план
действий. Стащить что-нибудь в магазине теперь, после всей этой суматохи, было совершенно
невозможно. Я спустился в склад посмотреть, не удастся ли упаковать и как-нибудь
отправить оттуда сверток, но не понял их системы контроля. Около одиннадцати часов
я решил, что в магазине оставаться бессмысленно, и, так как снег растаял и было
теплей, чем накануне, вышел на улицу. Я был в отчаянии от своей неудачи, а относительно
будущего планы мои были самые смутные.
23. НА ДРУРИ-ЛЕЙН
- Теперь вы можете себе представить, - продолжая Невидимка, - как невыгодно было
мое положение. У меня не было ни крова, ни одежды. Одеться - значило отказаться
от всех моих преимуществ, превратиться в нечто странное и страшное. Я ничего не
ел, так как принимать пищу, то есть наполнять себя непрозрачным веществом, значило
бы стать безобразно видимым.
- Об этом я не подумал, - сказал Кемп.
- Да и я тоже. А снег открыл мне глаза на другие опасности. Я не мог выходить
на улицу, когда шел снег: он облеплял меня и таким образом выдавал. Дождь тоже выдавал
бы мое присутствие, очерчивая меня водяным; контуром и превращая в поблескивающую
фигуру человека - в пузырь. А туман? При тумане я тоже превращался бы в мутный пузырь,
в размытый силуэт человека. Кроме того, бродя по улицам при лондонском климате,
я пачкал ноги, и на коже оседали сажа и пыль. Я не знал, скоро ли грязь выдаст меня.
Но я ясно понимал, что это время не за горами, поскольку речь шла о Лондоне. Я направился
к трущобам в районе Грейт-Портленд-стрит и очутился в конце улицы, где жил прежде.
Я не пошел этой дорогой, потому что перед еще дымившимися развалинами дома, который
я поджег, стояла густая толпа. Мне необходимо было достать платье. Я не знал, чем
прикрыть лицо. Тут мне бросилась в глаза одна из тех лавчонок, где продается все:
газеты, сласти, игрушки, канцелярские принадлежности, елочные украшения и так далее;
в витрине я увидел целую выставку масок и носов. Это снова навело меня на ту же
мысль, что и вид игрушек в "Omnium". Я повернул назад уже с определенной целью и,
избегая многолюдных улиц, направился к глухим кварталам к северу от Стрэнда: я вспомнил,
что где-то в этих местах торгуют своими изделиями несколько театральных костюмеров.
День был холодный, дул пронзительный северный ветер. Я шел быстро, чтобы на меня
не натыкались сзади. Каждый перекресток представлял для меня опасность, за каждым
прохожим я должен был зорко следить. В конце Бедфорд-стрит какой-то человек, мимо
которого я проходил, неожиданно повернулся и, налетев на меня, сшиб меня на мостовую,
где я едва не попал под колеса пролетки. Оказавшиеся поблизости извозчики решили,
что с ним случилось что-то вроде удара. Это столкновение так подействовало на меня,
что я зашел на рынок Ковент-Гарден и там сел в уголок, возле лотка с фиалками, задыхаясь
и дрожа от страха. Я, видно, сильно простудился и вынужден был вскоре уйти, чтобы
не привлечь внимания своим чиханьем.
Наконец я достиг цели своих поисков, - это была грязная, засиженная мухами лавчонка
в переулке близ Друри-Лейн, где в окне были выставлены театральные костюмы, поддельные
драгоценности, парики, туфли, домино и фотографии актеров. Лавка была старинная,
низкая и темная, а над нею высились еще четыре этажа мрачного, угрюмого дома. Я
заглянул в окно и, не увидев никого в лавке, вошел. Звякнул колокольчик. Я оставил
дверь открытой, а сам шмыгнул мимо манекена и спрятался в углу за большим трюмо.
С минуту никто не появлялся. Потом я услышал в лавке чьи-то тяжелые шаги.
Я успел уже составить план действий. Я предполагал пробраться в дом, спрятаться
где-нибудь наверху, дождаться удобной минуты и, когда все стихнет, подобрать себе
парик, маску, очки и костюм, а там незаметно выскользнуть на улицу, может быть,
в весьма нелепом, но все же правдоподобном виде. Между прочим, я надеялся унести
и деньги, какие попадутся под руку.
Хозяин лавки был маленький тощий горбун с нахмуренным лбом, длинными неловкими
руками и очень короткими кривыми ногами. По-видимому, мой приход оторвал его от
еды. Он оглядел лавку, ожидание на его лице сменилось сначала изумлением, а потом
гневом, когда он увидел, что в лавке никого нет. "Черт бы побрал этих мальчишек!"
- проворчал он. Потом вышел на улицу и огляделся. Через минуту он вернулся, с досадой
захлопнул дверь ногой и, бормоча что-то про себя, ушел внутрь дома.
Я выбрался из своего убежища, чтобы последовать за ним, но, услышав мое движение,
он остановился как вкопанный. Остановился и я, пораженный тонкостью его слуха. Он
захлопнул дверь перед самым моим носом.
Я стоял в нерешительности. Вдруг я снова услышал его быстрые шаги, и дверь опять
открылась. Он стал оглядывать лавку: как видно, его подозрения еще не рассеялись
окончательно. Затем, все так же что-то бормоча, он осмотрел с обеих сторон прилавок,
заглянул под стоявшую в лавке мебель. После этого он остановился, опасливо озираясь.
Так как он оставил дверь открытой, я шмыгнул в соседнюю комнату.
Это была странная каморка, убого обставленная, с грудой масок в углу. На столе
стоял остывший завтрак. Поверьте, Кемп, мне было нелегко стоять там, вдыхая запах
кофе, и смотреть, как он принялся за еду. А ел он очень неаппетитно. В комнате было
три двери, из которых одна вела наверх, обе другие - вниз, но все они были закрыты.
Я не мог выйти из комнаты, пока он был там, не мог даже двинуться с места из-за
его дьявольской чуткости, а в спину мне дуло. Два раза я чуть было не чихнул.
