Фурнье поднялся.
-- Ладно, мадмуазель, мы уходим. Но вы совершенно уверены, что ни о чем, абсолютно
ни о чем не позабыли упомянуть?
-- Я? Но... Но что же это может быть? -- встревожилась Элиза.
-- Все понятно, пойдемте, мсье Пуаро? Прошу прощения, вы что-то ищете?
Пуаро действительно бродил по комнате, рассеянно ища что-то.
-- Да,-- сказал Пуаро.-- Я ищу то, чего здесь нет. Я не вижу здесь ни одной фотографии!
Где фото родных мадам Жизели? Членов ее семьи?
Элиза вздохнула:
-- У мадам не было семьи. Она была совсем одна на свете.
-- У нее была дочь,-- мягко напомнил Пуаро.
-- Да, это так. У нее была дочь...-- Элиза скорбно вздохнула.
-- Но здесь нет портрета ее дочери,--настаивал Пуаро.
-- О, мсье не понимает. Это правда, что у мадам была дочь, но, видите ли, то
было очень давно. Я думаю, мадам не видела своей дочери с тех пор, как та была еще
совсем ребенком.
-- Как так? -- заинтересовался Фурнье. Элиза развела руками:
-- Не знаю. Тогда мадам была совсем молоденькой. Я слышала, она была красивой,
говорят, очень красивой и несчастной. Возможно, вышла замуж, а может, и нет. Я думаю,
что нет. Безусловно, ребенка она как-то пристроила. Мадам потом болела оспой и едва
не умерла. А когда выздоровела, красота ее исчезла. Не было больше романов, ни по
ком она не сходила с ума. Мадам стала деловой женщиной.
-- Но она же оставила деньги своей дочери?
-- Что верно, то верно,-- сказала Элиза.-- Кому же можно оставить деньги, как
не собственной плоти и крови? Кровь гуще воды, а друзей мадам не имела. Она всегда
жила одиноко. Деньги были ее страстью -- она стремилась делать больше и больше денег.
А тратила мало, не привыкла к роскоши.
-- Она кое-что завещала и вам в наследство. Вы знаете об этом?
-- Да, мне уже сообщили. Мадам всегда была щедрой. Каждый год она давала мне
еще небольшую сумму, сверх положенного жалованья. Я так благодарна мадам.
-- Ну что ж,-- вздохнул Фурнье.-- Мы уходим. По пути я поговорю со старым Жоржем.
-- Позвольте мне последовать за вами минутой позже, мой друг,-- сказал Пуаро.
-- Как хотите...-- Фурнье удалился. Пуаро еще раз прошелся по комнате, затем
опустился на стул и посмотрел на Элизу. Под его испытующим взглядом француженка
забеспокоилась.
-- Мсье хочет узнать еще о чем-нибудь?
-- Мадмуазель Грандье,--без обиняков начал Пуаро,--вы знате, кто убил вашу хозяйку?
-- Нет, мсье. Клянусь богом!
Она говорила искренне. Пуаро пристально взглянул на нее и опустил голову.
-- Bien,-- сказал он.-- Я верю. Но знать -- это одно, а подозревать -- совсем
другое. Нет ли у вас подозрения, только подозрения -- о том, кто бы мог это сделать?
-- У меня нет подозрений, мсье. Я уже сказала об этом агенту полиции.
-- Вы можете ему говорить одно, а мне -- другое.
-- Почему так, мсье? Зачем так поступать?
-- Потому что одно дело давать информацию полиции и совсем другое -- давать ее
частному лицу.
В глазах Элизы появилось выражение нерешительности. Казалось, она раздумывала.
Пуаро наклонился к ней и дружески просто заговорил:
-- Сказать вам что-то, мадмуазель Грандье? Часть моего занятия состоит в том,
чтобы ничему не верить, ничему из того, что мне говорят, ничему, что не доказано.
Я не подозреваю сперва одного, а потом другого. Я подозреваю всех. Каждого, кто
имеет отношение к преступлению, я рассматриваю как преступника до тех пор, пока
его невиновность не будет доказана.
Элиза Грандье бросила на Пуаро сердитый взгляд.
-- Вы подозреваете меня? Меня? В убийстве мадам?! Ну, это уж слишком!--Она возбужденно
поднялась со стула и в изнеможении упала обратно.
-- Нет, Элиза,-- успокаивающе сказал Пуаро.-- Я не подозреваю вас в убийстве
мадам. Убийца был пассажиром самолета. Убийство совершено не вашей рукой. Но вы
вольно или невольно могли оказаться соучастницей убийцы. Вы могли заранее сообщить
кому-нибудь о предстоящем путешествии мадам.
-- Но я не делала этого! Клянусь вам! Пуаро молча посмотрел на нее, затем кивнул.
-- Верю, сказал он.--Тем не менее вы что-то скрываете. Да-да! Послушайте, что
я вам скажу. В каждом деле криминального характера при допросе свидетелей сталкиваешься
с поразительным явлением: каждый что-то утаивает. Иногда (все же довольно часто)
это "что-то" -- совершенно безобидное, не имеющее никакого отношения к преступлению.
Но я говорю вам: такое "что-то" есть всегда. Вот так и с вами. О, не отрицайте!
Я -- Эркюль Пуаро, и я знаю. Когда мой друг мсье Фурнье спросил, не забыли ли вы
сказать о чем-либо, вы забеспокоились. И постарались уклониться от ответа. А сейчас
снова, когда я предположил, что вы можете сказать мне кое-что, чего не сочли нужным
сообщить полиции, вы обдумывали мое предположение. Значит, что-то такое есть! И
я должен знать, что именно!
-- Оно не имеет никакого значения,-- вырвалось у Элизы.
-- Возможно, не имеет. Но все равно, разве вы мне не скажете, что это? Помните,--
продолжал он настаивать,-- я не из полиции.
-- Да, правда,-- сказала, колеблясь, Элиза Грандье.-- Мсье, я в затруднении.
Не знаю, какого поступка потребовала бы сейчас от меня мадам!
-- Есть пословица: один ум хорошо, а два -- лучше. Вы не хотите посоветоваться
со мной? Давайте исследуем этот вопрос вместе.
Элиза все еще глядела на него с сомнением. Пуаро сказал с улыбкой:
-- Вы -- как хороший сторожевой пес, Элиза. Понимаю, вы думаете о верности вашей
умершей хозяйке!
-- Вот-вот, мсье. Мадам очень доверяла мне. С того времени, как я начала служить
у нее, я честно выполняла все ее наставления.
-- Вы были признательны ей за какую-то большую услугу, которую она вам оказала
в свое время, не так ли?
-- Мсье очень торопится. Да, это правда, этого я не отрицаю. Я была обманута,
мсье, мои сбережения украли, а у меня был ребенок. Мадам была так добра ко мне.
Она договорилась и устроила моего ребенка на ферму, к хорошим людям,-- на хорошую
ферму, мсье, к честным людям. Тогда-то она и упомянула впервые, что тоже была матерью.
-- Она рассказывала вам какие-нибудь подробности: возраст ее ребенка, например,
где он находится?
-- Нет, мсье. Она говорила только, что с этим покончено. Так лучше, сказала она,
маленькая девочка хорошо и надежно устроена и обеспечена, ей предоставят работу,
а мадам оставит ей в наследство все свои деньги.
-- И больше она ничего никогда не говорила вам о своем ребенке или об его отце?
-- Нет, мсье, просто у меня есть кое-какие соображения... Но, понимаете, это
только подозрение... Я думаю, что отцом ее ребенка был англичанин.
-- Почему же у вас сложилось такое впечатление?
-- Не могу сказать ничего определенного. Только в голосе мадам всегда слышалась
горечь, когда она говорила об англичанах. Когда она заключала сделки, она наслаждалась,
если в ее власти оказывался англичанин. Но это всего лишь мое впечатление...
-- Да, но, быть может, очень ценное! Оно открывает нам возможность... А ваш собственный
ребенок; мадмуазель Элиза? Это мальчик или девочка?
-- Девочка, мсье. Она умерла... Вот уже пять лет...
-- О, примите мои соболезнования... Наступило молчание.
-- А сейчас, мадмуазель Элиза,-- напомнил Пуаро,--что же это такое, о чем вы
до сих пор мне так и не сказали?
Элиза поднялась и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась, держа
в руках потрепанную черную записную книжку.
-- Эта книжечка принадлежала мадам. Мадам постоянно носила ее с собой. Но когда
она собиралась ехать в Англию, то не смогла ее найти. Когда мадам уехала, я нашла
книжку. Она завалилась за изголовье постели. Книжку я спрятала у себя в комнате
до возвращения мадам. А как только услыхала о смерти мадам, я сожгла все ее бумаги,
кроме этой книжечки. У меня на этот счет не было никаких указаний мадам.
-- Когда вы услыхали о смерти мадам? Впервые вы услыхали это от полиции, не так
ли? -- спросил Пуаро.-- Полицейские пришли сюда и стали искать бумаги мадам. Сейф
они нашли пустым, и тогда вы сказали, что сожгли бумаги, хотя на самом деле сожгли
их значительно позже, не так ли?
-- Это верно, мсье,--со вздохом призналась Элиза.-- Пока они рассматривали сейф,
я достала из сундука бумаги. И сказала, что сожгла их, да.
Но, в конце концов, это было почти правдой. Я сожгла бумаги при первой возможности.
Я должна была выполнить приказание мадам. Видите, мсье, с какими трудностями мне
пришлось столкнуться? Вы не сообщили об этом в полицию? Это очень важно для меня.
-- Я верю, мадмуазель Элиза, что вы действовали с наилучшими намерениями. Но
все равно жаль... Очень жаль, что так получилось. Однако сожалениями делу не поможешь.
Я не вижу необходимости сообщать точное время уничтожения бумаг нашему великолепному
мсье Фурнье. А теперь позвольте мне посмотреть, не может ли книжечка чем-нибудь
нам помочь.
-- Не думаю, мсье,--сказала Элиза, покачав головой.-- Здесь личные заметки мадам,
одни только цифры. Без документов записи не имеют никакого значения.
Элиза неохотно вручила книжечку Пуаро. Он взял ее и полистал. Это были карандашные
записи сделанные наклонным почерком. Они все, казалось, были на один лад -- номер
и несколько деталей.
"CX 265. Жена полковника. Останавливалась в Сирии. Фонд полка".
"GF 342. Французский депутат. Знакомый Ставинского".
Казалось, все записи были одинаковыми. Всего их было около двадцати. В конце
книжки находились пометки, также карандашные, с указанием места и времени:
"Ле Пине, понедельник. Казино, 10,30. Отель "Савой", 5 часов. А. В. С. Флит-стрит,
11 часов".
Ничего не было записано полностью, и записи воспринимались как заметки в помощь
памяти мадам Жизели.
Элиза с беспокойством следила за Пуаро.
-- Это не имеет никакого значения, мсье, или мне только так кажется? Все это
было понятно мадам, но не постороннему читателю.
Пуаро закрыл книжку и сунул ее в карман.
-- Книжка может оказаться весьма ценной, мадмуазель. Вы умно сделали, что отдали
ее мне. Можете быть абсолютно спокойны. Мадам ведь никогда не просила вас сжечь
книжечку?
-- Да, верно,--согласилась Элиза, и ее лицо немного посветлело.
-- А так как вы на этот счет не получили указаний, то ваш долг -- отдать книжку
полиции. Я все устрою, вас никто не упрекнет в том, что вы не сделали этого раньше.
-- Мсье так добр.
Пуаро направился к выходу.
-- Теперь я должен присоединиться к моему коллеге. Только еще один, последний
вопрос: когда вы заказывали билет на самолет для мадам Жизели, вы звонили на аэродром
Ле Бурже или в контору компании?
-- Я звонила в контору, что на бульваре Капуцинов, 254.
Пуаро записал номер в свой блокнот и, дружески кивнув старой служанке, вышел.
ГЛАВА XI. АМЕРИКАНЕЦ
Фурнье, между тем, был удручен беседой о привратником Жоржем.
-- Ох, уж эта полиция! -- ворчал старый привратник простодушно.--Тысячу раз задают
один и тот же вопрос! И на что только надеются?! Что рано или поздно человек перестанет
говорить правду и начнет привирать? И ложь, разумеется, будет приятна а ces messieurs,
потому что она их устраивает?!
-- Я не хочу лжи, мсье, я хочу правды!
-- Ну, хорошо, я же говорю вам правду! Да, да, вечером, как раз накануне отъезда,
к мадам приходила женщина. Вы показываете мне эти фотографии и спрашиваете, нет
ли среди них той женщины. Я говорю вам снова то, что говорил и раньше: у меня никудышное
зрение, а тогда уже стемнело, и я ее не рассмотрел. Я не узнаю леди. Даже если я
столкнусь с ней носом к носу, и тогда не узнаю все равно! Вот так! Вы уже это слышали
раза четыре или пять! Как вам не надоест?!
-- И вы даже не можете вспомнить, была ли она высокой или низенькой, старой или
молодой, светлые или темные были у нее волосы? Невозможно поверить! -- Фурнье говорил
с сарказмом.
-- Ну и не верьте! Да мне на это наплевать. Хорошенько дело -- связаться с полицией!
Я опозорен! Если б мадам не была убита высоко в облаках, вы бы еще чего доброго
заявили, что это я, Жорж, отравил ее! Все вы, полицейские, такие!
Пуаро предупредил сердитую реплику Фурнье, тактично зажав ему рот.
-- Пойдем, mon vieux,-- сказал он.-- Желудок напоминает о себе. Простая, но сытная
еда -- вот что я предписываю. Давайте-ка отведаем omelette aux chamgignons, solй
a la Normande, портсалютского сыру и красного вина. Вот только какого именно?
Фурнье поглядел на часы.
-- Пожалуй,--согласился он.--Уже час дня! Но чего стоит поговорить вот с этим...--Он
взглянул на Жоржа.
-- Ясно,-- Пуаро одобряюще улыбнулся старику- Безымянная леди была ни высокая,
ни низкая, ни светловолосая, ни темноволосая, ни толстая, ни худая, но вы ведь можете
сказать нам: была ли она шикарной?
-- Шикарной? -- пораженный вопросом, повторил Жорж.
-- Я отвечу,-- сказал Пуаро.-- Она была шикарной. У меня есть мыслишка, мой друг.
Мне кажется, эта леди чрезвычайно хороша в купальном костюме!
Жорж уставился на него.
-- В купальном костюме? А при чем здесь купальный костюм?
-- Это и есть моя мыслишка. Очаровательная женщина выглядит еще прелестнее в
купальном костюме. Вы не согласны? Смотрите.
Он передал старику страницу, выдранную из "Sketch".
На минуту наступило молчание. Старик слегка, почти незаметно вздрогнул.
-- А они неплохо выглядят, эти двое,-- сказал он, возвращая страницу Пуаро.--
Если бы они даже вовсе ничего не надели, получилось бы то же самое.
-- А,-- сказал Пуаро.-- Это все благотворное действие солнца на кожу. Очень полезно.
Жорж издал какое-то лошадиное ржание и удалился, а Пуаро и Фурнье вышли на залитую
солнцем улицу.
Как и намеревался Пуаро, они завернули в ближайшее бистро, заказали еду, и маленький
бельгиец достал из кармана черную записную книжку. Фурнье чрезвычайно разгневался
на Элизу, хотя Пуаро и убеждал его не сердиться.
-- Это естественно, вполне естественно. Полиция -- всегда страшит людей этого
класса. Она впутывает их в неприятности. Так повсюду -- в каждой стране -- полиция
устрашает, отпугивает, ее боятся и избегают...
-- И в таких случаях вы достигаете успеха!-- воскликнул Фурнье.-- Частный следователь
получает от свидетелей куда больше информации, чем можно получить официальным путем.
Мы можем делать все только официально, под нашим началом целая система крупных организаций,
и все же зачастую мы бессильны...
