Старая ива тихо шевелила ветвями на ветру; с зеленых листьев падали крупные дождевые
капли; дерево будто плакало, и воробьи спросили его:
- О чем ты? Посмотри, как славно кругом, как светит солнышко, как бегут облака!
А что за аромат несется от цветов и кустов! О чем же ты плачешь, старая ива?
Тогда ива рассказала им о высокомерной гордости и о казни гречихи; гордость всегда
ведь бывает наказана. От воробьев же услышал эту историю и я: они прощебетали мне
ее как-то раз вечером, когда я просил их рассказать мне сказку.
Ганс Христиан Андерсен. Бронзовый кабан (быль)
Перевод П.Карпа
Во Флоренции неподалеку от пьяцца дель Грандукка есть переулочек под названием,
если не запамятовал, Порта-Росса. Там перед овощным ларьком стоит бронзовый кабан
отличной работы. Из пасти струится свежая, чистая вода. А сам он от старости позеленел
дочерна, только морда блестит, как полированная. Это за нее держались сотни ребятишек
и лаццарони, подставлявших рты, чтобы напиться. Любо глядеть, как пригожий полуобнаженный
мальчуган обнимает искусно отлитого зверя, прикладывая свежие губки к его пасти!
Всякий приезжий без труда отыщет во Флоренции это место: достаточно спросить
про бронзового кабана у любого нищего, и тот укажет дорогу.
Стояла зима, на горах лежал снег. Давно стемнело, но светила луна, а в Италии
лунная ночь не темней тусклого северного зимнего дня. Она даже светлей, потому что
воздух светится и ободряет нас, тогда как на севере холодное свинцовое небо нас
давит к земле, к холодной сырой земле, которая, придет черед, придавит когда-нибудь
крышку нашего гроба.
В саду герцогского дворца, под сенью пиний, где зимой цветут розы, целый день
сидел маленький оборванец, которого можно было бы счесть воплощением Италии - красивый,
веселый и, однако же, несчастный. Он был голоден и хотел пить, но ему не подали
ни гроша, а когда стемнело и сад должны были запирать, сторож его выгнал. Долго
стоял он, призадумавшись на перекинутом через Арно великолепном мраморном мосту
дель Тринита и глядел на звезды, сверкавшие в воде.
Он пошел к бронзовому кабану, нагнулся к нему, обхватил его шею руками, приложил
губы к морде и стал жадно тянуть свежую воду. Поблизости валялись листья салата
и несколько каштанов, они составили его ужин. На улице не было ни души, мальчик
был совсем один; он залез бронзовому кабану на спину, склонил маленькую курчавую
головку на голову зверя и сам не заметил, как заснул.
В полночь бронзовый кабан пошевелился; мальчик отчетливо услыхал:
- Держись крепче, малыш, теперь я побегу! - и кабан помчался вскачь. Это была
необычайная прогулка. Сперва они попали на пьяцца дель Грандукка, и бронзовая лошадь
под герцогом громко заржала, пестрые гербы на старой ратуше стали как бы прозрачными,
а Микеланджелов Давид взмахнул пращой; удивительная пробудилась жизнь! Бронзовые
группы "Персей" и "Похищение сабинянок" ожили: над пустынной площадью раздались
крики ужаса.
Под аркой близ дворца Уффици, где в карнавальную ночь веселится знать, бронзовый
кабан остановился.
- Держись крепко! - сказал зверь. - Держись как можно крепче! Тут ступеньки!
- Малыш не вымолвил ни слова, он и дрожал от страха и ликовал.
Они вступили в большую галерею, хорошо малышу известную - он и прежде там бывал;
на стенах висели картины, тут же стояли бюсты и статуи, освещенные, словно в ясный
день; но прекраснее всего стало, когда отворилась дверь в соседнюю залу; конечно,
малыш помнил все здешнее великолепие, но этой ночью тут было особенно красиво.
Здесь стояла прекрасная обнаженная женщина, так хороша могла быть лишь природа,
запечатленная в мраморе великим художником; статуя ожила, дельфины прыгали у ее
ног, бессмертие сияло в очах. Мир называет ее Венерой Медицейской. Рядом с ней красовались
прекрасные обнаженные мужи: один точил меч - он звался точильщиком, по соседству
боролись гладиаторы, и то и другое совершалось во имя богини красоты.
Мальчика едва не ослепил этот блеск, стены лучились всеми красками, и все тут
было жизнь и движение. Он увидел еще одну Венеру, земную Венеру, плотскую и горячую,
какой она осталась в сердце Тициана. Это тоже была прекрасная женщина; ее дивное
обнаженное тело покоилось на мягких подушках, грудь вздымалась, пышные локоны ниспадали
на округлые плечи, а темные глаза горели пламенем страсти. Но изображения не отваживались
выйти из рам. И богиня красоты, и гладиаторы, и точильщик также оставались на местах:
их зачаровало величие, излучаемое мадонной, Иисусом и Иоанном. Священные изображения
не были уже изображениями, это были сами святые.
Какой блеск и какая красота открывались в каждой чале! Малыш увидел все, бронзовый
кабан шаг за шагом обошел всю эту роскошь и великолепие. Впечатления сменялись,
но лишь одна картина прочно запечатлелась в его душе - на ней были изображены радостные,
счастливые дети, малыш уже однажды видел их днем.
Многие, разумеется, прошли бы мимо, не обратив на картину внимания, а в ней между
тем заключено поэтическое сокровище- она изображает Христа, сходящего в ад; но вокруг
него мы видим отнюдь не осужденных на вечные муки, а язычников. Принадлежит картина
кисти флорентинца Анджело Бронзино; всею лучше воплотилась там уверенность детей,
что они идут на небеса: двое малышей уже обнимаются, один протягивает другому, стоящему
ниже, руку и указывает на себя, словно бы говоря: "Я буду на небесах". Взрослые
же пребывают в сомнении, уповают на бога и смиренно склоняют головы перед Христом.
На этой картине взор мальчика задержался дольше нежели на остальных, и бронзовый
кабан тихо ждал; раздался вздох; из картины он вырвался или из груди зверя? Мальчик
протянул руки к веселым детям, но зверь, пробежав через вестибюль, понес его прочь.
- Спасибо тебе, чудный зверь! - сказал мальчик и погладил бронзового кабана,
который - топ-топ - сбегал с ним по ступеням.
- Тебе спасибо! - сказал бронзовый кабан. - Я помог тебе, а ты мне: я ведь могу
бежать лишь тогда, когда несу на себе невинное дитя. А тогда, поверь, я могу пройти
и под лучами лампады, зажженной пред ликом мадонны. Я могу пронести тебя куда захочешь,
лишь бы не в церковь. Но и туда я могу заглянуть с улицы, если ты со мной. Не слезай
же с меня, ведь если ты слезешь, я сразу окажусь мертвым, как днем, когда ты видишь
меня в Порта-Росса.
- Я останусь с тобой, милый зверь! - сказал малыш, и они понеслись по улицам
Флоренции к площади перед церковью Санта-Кроче.
Двустворчатые двери распахнулись, свечи горели пред алтарем, озаряя церковь и
пустую площадь.
Удивительный свет исходил от надгробия в левом приделе, точно тысячи звезд лучились
над ним. Могилу украшал щит с гербом - красная, словно горящая в огне, лестница
на голубом поле; это могила Галилея, памятник скромен, но красная лестница на голубом
поле исполнена глубокого смысла, она могла бы стать гербом самого искусства, всегда
пролагающего свои пути по пылающей лестнице, однако же - на небеса. Все провозвестники
духа, подобно пророку Илье, восходят на небеса.
Направо от прохода словно бы ожили статуи на богатых саркофагах. Тут стоял Микеланджело,
там - Данте с лавровым венком на челе, Алфьери, Макиавелли, здесь бок о бок покоились
великие мужи, гордость Италии (1). Эта прекрасная церковь много красивее мраморного
флорентийского собора, хоть и не столь велика.
Мраморные одеяния, казалось, шевелились, огромные статуи поднимали, казалось,
головы и под пение и музыку взирали на лучистый алтарь, где одетые в белое мальчики
машут золотыми кадильницами; пряный аромат проникал из церкви на пустую площадь.
Мальчик простер руки к свету, но бронзовый кабан тотчас же побежал прочь, и малыш
еще крепче обнял зверя; ветер засвистел в ушах, петли церковных дверей заскрипели,
точно двери захлопнулись, но в этот миг сознание оставило ребенка; он ощутил леденящий
холод и раскрыл глаза.
Сияло утро, мальчик наполовину сполз со спины бронзового кабана, стоящего, как
и положено, в Порта-Росса.
Страх и ужас охватили ребенка при мысли о той, кого он называл матерью, пославшей
его вчера раздобыть денег; ничего он не достал, и хотелось есть и пить. Еще раз
обнял он бронзового кабана за шею, поцеловал в морду, кивнул ему и свернул в самую
узкую улочку, по которой и осел едва пройдет с поклажей. Огромные обитые железом
двери были полурастворены, он поднялся по каменной лестнице с грязными стенами,
с канатом вместо перил и вошел в открытую, увешанную тряпьем галерею; отсюда шла
лестница во двор, где от колодца во все этажи тянулась толстая железная проволока,
по которой, под скрип колеса, одно за другим проплывали по воздуху ведра с водой,
и вода плескалась на землю.
Опять мальчик поднимался по развалившейся каменной лестнице, двое матросов -
это были русские - весело сбежали вниз, едва не сшибив малыша. Они возвращались
с ночного кутежа. Их провожала немолодая, но еще ладная женщина с пышными черными
волосами.
- Что принес? - спросила она мальчика.
- Не сердись! - взмолился он. - Мне не подали ничего, ровно ничего, - и схватил
мать за подол, словно хотел его поцеловать.
Они вошли в комнату. Не станем ее описывать, скажем только, что там стоял глиняный
горшок с ручками, полный пылающих углей, то, что здесь называют марито; она взяла
марито в руки, погрела пальцы и толкнула мальчика локтем.
- Ну, денежки-то у тебя есть? - спросила она.
Ребенок заплакал, она толкнула его ногой, он громко заревел.
- Заткнись, не то башку твою горластую размозжу! - И она подняла горшок с углями,
который держала в руках; ребенок, завопив, прижался к земле. Тут вошла соседка,
тоже держа марито в руках:
- Феличита, что ты делаешь с ребенком?
- Ребенок мой! - отрезала Феличита. - Захочу - его убью, а заодно и тебя, Джанина.
- И она замахнулась горшком; соседка, защищаясь, подняла свой, горшки так сильно
стукнулись друг о Друга, что черепки, уголь и зола полетели по комнате; но мальчик
уже выскользнул за дверь и побежал через двор из дому. Бедный ребенок так бежал,
что едва не задохся; у церкви Санта-Кроче, огромные двери которой растворились перед
ним минувшей ночью, он остановился и вошел в храм. Все сияло, он преклонил колена
перед первой могилой справа - эго была могила Микеланджело - и громко зарыдал. Люди
входили и выходили, служба окончилась, никто мальчугана не замечал; один только
пожилой горожанин остановился, поглядел на него и пошел себе дальше, как все остальные.
Голод и жажда совсем истомили малыша; обессиленный и больной, он залез в угол
между стеной и надгробием и заснул. Был вечер, когда кто-то его растолкал; он вскочил,
перед ним стоял прежний старик.
- Ты болен? Где ты живешь? Ты провел тут целый день? - выспрашивал старик у малыша.
Мальчик отвечал, и старик повел его к себе, в небольшой домик на одной из соседних
улиц. Они вошли в перчаточную мастерскую; там сидела женщина и усердно шила. Маленькая
белая болонка, остриженная до того коротко, что видна была розовая кожа, вскочила
на стол и стала прыгать перед мальчиком.
- Невинные души узнают друг друга! - сказала женщина и погладила собаку и ребенка.
Добрые люди накормили его, напоили и сказали, что он может у них переночевать, а
завтра папаша Джузеппе поговорит с его матерью. Его уложили на бедную, жесткую постель,
но для него, не раз ночевавшего на жестких камнях мостовой, это была королевская
роскошь; он мирно спал, и ему снились прекрасные картины и бронзовый кабан.
Утром папаша Джузеппе ушел; бедный мальчик этому не радовался, он понимал, что
теперь его отведут обратно к матери; мальчик целовал резвую собачку, а хозяйка кивала
им обоим.
С чем же папаша Джузеппе пришел? Он долго разговаривал с женой, и она кивала
головой и гладила ребенка.
- Он славный мальчик, - сказала она, - он сможет стать отличным перчаточником
вроде тебя, - пальцы у него тонкие, гибкие. Мадонна назначила ему быть перчаточником.
Мальчик остался в доме, и хозяйка учила его шить, он хорошо ел и хорошо спал,
повеселел и стал даже дразнить Белиссиму - так звали собачку; хозяйка грозила, ему
пальцем, сердилась и бранилась, мальчик расстраивался и огорченный сидел в своей
комнате. Там сушились шкурки; выходила комната на улицу; перед окном торчали толстые
железные прутья. Однажды ребенок не мог заснуть - думал о бронзовом кабане, и вдруг
с улицы донеслось - топ-топ. Это наверняка был он! Мальчик подскочил к окну, но
ничего не увидел, кабан уже убежал.
- Помоги синьору донести ящик с красками! - сказала мадам мальчику утром, когда
из дома вышел их молодой сосед, художник, тащивший ящик и огромный свернутый холст.
Мальчик взял ящик и пошел за живописцем, они направились в галерею и поднялись по
лестнице, которая с той ночи, как он скакал на бронзовом кабане, была хорошо ему
знакома. Он помнил и статуи, и картины, и прекрасную мраморную Венеру и писанную
красками; он опять увидел матерь божью, Иисуса и Иоанна.
Они остановились перед картиной Бронзино, где Христос нисходит в ад и дети вокруг
него улыбаются в сладостном ожидании царства небесного; бедное дитя тоже улыбнулось,
ибо здесь оно чувствовало себя словно на небесах.
- Ступай-ка домой, - сказал живописец; он успел установить мольберт, а мальчик
все не уходил.
- Позвольте поглядеть, как вы пишете, - попросил мальчик, - мне хочется увидеть,
как вы перенесем картину на этот белый холст.
- Но я еще не пишу, - сказал молодой человек и взял кусок угля; рука его быстро
двигалась, глаз схватывал всю картину, и хотя на холсте появились лишь легкие штрихи,
Христос уже парил, точь-в-точь как на картине в красках.
- Ну, ступай же! - сказал живописец, и мальчик молча пошел домой, сел за стол
и принялся за обучение перчаточному делу.
Но мысли его целый день были у картины, и потому он колол себе пальцы, не справлялся
с работой и даже не дразнил Белиссиму. Вечером, пока не заперли входную дверь, он
выбрался из дому; было холодно, но ясное небо усыпали звезды, прекрасные и яркие,
он пошел по улицам, уже совсем притихшим, и вскоре стоял перед бронзовым кабаном;
он склонился к нему, поцеловал и залез ему на спину.
- Милый зверь! - сказал он. - Я по тебе соскучился. Мы должны этой ночью совершить
прогулку.
Бронзовый кабан не шелохнулся, свежий ключ бил из его пасти. Мальчик сидел на
звере верхом, вдруг кто-то дернул его за одежду, он оглянулся - это была Белиссима,
маленькая голенькая Белиссима. Собака выскочила из дома и побежала за мальчиком,
а он и не заметил. Белиссима лаяла, словно хотела сказать: "Смотри, я тоже здесь!
А ты зачем сюда залез?" И огненный дракон не напугал бы мальчика так, как эта собачонка.
Белиссима на улице, и притом раздетая, как говорила в таких случаях хозяйка! Что
же будет? Зимой собака выходила на улицу лишь одетая в овечью попонку, по ней скроенную
и специально сшитую. Мех завязывали на шее красной лентой с бантами и бубенцами,
так же подвязывали его и на животе. Когда собачка в зимнюю пору шла рядом с хозяйкой
в таком наряде, она была похожа на ягненочка. Белиссима раздета! Что же теперь будет?
Тут уж не до фантазий; мальчик поцеловал бронзового кабана и взял Белиссиму на руки;
она тряслась от холода, и ребенок побежал со всех ног.
