Мать умела плести рыболовные сети; тут возле моря, это давало хороший заработок,
и мы долго жили на берегу чудного моря, которое отзывало на вкус слезами, а игрою
красок напоминало слезы оленя: то оно было красное, то зеленое, то снова синее.
Афтанидес умел грести, и мы с Анастасией часто садились к нему в лодку, которая
скользила по заливу, как облачко по небу. На закате горы окрашивались в темно- голубой
цвет; с залива было видно много горных цепей, выглядывавших одна из-за другой; виден
был вдали и Парнас с его снегами. Вершина его горела, как раскаленное железо, и
казалось, что весь этот блеск и свет исходят изнутри ее самой, так как она продолжала
блестеть в голубом сияющем воздухе еще долго после того, как скрывалось солнце.
Белые чайки задевали крыльями за поверхность воды; на воде же обыкновенно стояла
такая тишь, как в Дельфах между темными скалами. Я лежал в лодке на спине, Анастасия
сидела у меня на груди, а звезды над нами блестели ярче церковных лампад. Это были
те же звезды, и стояли они над моей головой как раз так же, как тогда, когда я,
бывало, сидел под открытым небом возле нашей мазанки в Дельфах. Под конец мне стало
грезиться, что я все еще там... Вдруг набежала волна, и лодку качнуло. Я громко
вскрикнул - Анастасия упала в воду! Но Афтанидес, быстрый как молния, вытащил ее
и передал мне. Мы сняли с нее платье, выжали и потом опять одели ее. То же сделал
Афтанидес, и мы оставались на воде до тех пор, пока мокрые платья не высохли. Никто
и не узнал, какого страха мы натерпелись, Афтанидес же с этих пор тоже получил некоторые
права на жизнь Анастасии.
Настало лето. Солнце так и пекло, листья на деревьях поблекли от жары, и я вспоминал
о наших прохладных горах, о свежем источнике. Мать тоже томилась, и вот однажды
вечером мы пустились в обратный путь. Что за тишина была вокруг! Мы шли по полям,
заросшим тмином, который все еще благоухал, хотя солнце почти со- всем спалило его.
Нам не попадалось навстречу ни пастуха, ни мазанки. Безлюдно, мертвенно-тихо было
вокруг, только падучие звезды говорили, что там, в высоте, была жизнь. Не знаю,
сам ли светился прозрачный голубой воздух или это сияние шло от звезд, но мы хорошо
различали все очертания гор. Мать развела огонь, под- жарила лук, которым запаслась
в дорогу, и мы с сестрицей Анастасией заснули на тмине, нимало не боясь ни гадкого
Смидраки (1). из пасти которого пышет огонь, ни волков, ни шакалов: мать была с
нами, и для меня этого было довольно.
Наконец мы добрались до нашего старого жилья, но от мазанки оставалась только
куча мусору; пришлось делать новую. Несколько женщин помогли матери, и скоро новые
стены были подведены под крышу из ветвей олеандров. Мать стала плести из ремешков
и корь; плетенки для бутылок, а я взялся пасти маленькое стадо священника; (2) товарищами
моими были Анастасия да маленькие черепахи.
Раз навестил нас милый Афтанидес. Он сильно соскучился по нас, сказал он, и пришел
повидаться с нами. Целых два дня пробыл он у нас.
Через месяц он пришел опять и рассказал нам, что поступает на корабль и уезжает
на острова Патрос и Корфу, оттого и пришел проститься с нами. Матери он принес в
подарок большую рыбу. Он знал столько разных историй, так много рассказывал нам,
и не только о рыбах, что водятся в заливе Лепанто, но и о героях, и о царях, правивших
Грецией в былые времена, как турки теперь.
Я не раз видел, как на розовом кусте появляется бутон и как он через несколько
дней или недель распускается в чудный цветок; но бутон обыкновенно становился цветком,
прежде чем я успевал подумать о том, как хорош, велик и зрел самый бутон. То же
самое вышло и с Анастасией. И вот она стала взрослой девушкой; я давно был сильным
парнем. Постели моей матери и Анастасии были покрыты волчьими шкурами, которые я
содрал собственными руками с убитых мною зверей. Годы шли.
Раз вечером явился Афтанидес, стройный, крепкий и загорелый. Он расцеловал нас
и принялся рассказывать о море, об укреплениях Мальты, о диковинных гробницах Египта.
Рассказы его были так чудесны, точно легенды, что мы слышали от священника. Я смотрел
на Афтанидеса с каким-то почтением.
- Как много ты всего знаешь, сколько у тебя рассказов сказал я ему.
- Ты однажды рассказал мне кое-что получше! - отвечал он. - И рассказ твой не
идет у меня из головы. Ты рассказывал мне как-то о прекрасном старом обычае побратимства!
Вот этому-то обычаю я хотел бы последовать! Станем же братьями, как твой отец с
отцом Анастасии! Пойдем в церковь, и пусть прекраснейшая и добродетельнейшая из
девушек Анастасия скрепит наш союз и будет сестрой нам обоим! Ни у одного народа
нет более прекрасного обычая, чем у нас, греков, побратимство!
Анастасия покраснела, как свежий розовый лепесток, а мать поцеловала Афтанидеса.
На расстоянии часа ходьбы от нашего жилья, там, где скалы покрыты черноземом,
стоит, в тени небольшой купы дерев, маленькая церковь; перед алтарем висит серебряная
лампада.
Я надел самое лучшее свое платье: вокруг бедер богатыми складками легла белая
фустанелла; стан плотно охватила красная куртка; на феске красовалась серебряная
кисть, а за поясом - нож и пистолеты. На Афтанидесе был голубой наряд греческих
моряков; на груди у него висел серебряный образок божьей матери, стан был опоясан
драгоценным шарфом, какие носят знатные господа. Всякий сразу увидал бы, что мы
готовились к какому-то торжеству. Мы вошли в маленькую пустую церковь, всю залитую
лучами вечернего солнца, игравшими на лампаде и на золотом фоне образов. Мы преклонили
колена на ступенях перед алтарем; Анастасия стала повыше, обернувшись к нам лицом.
Длинное белое платье легко и свободно облегало ее стройный стан; на белой шее и
груди красовались мониста из древних и новых монет. Черные волосы ее были связаны
на затылке в узел и придерживались убором из золотых и серебряных монет, найденных
при раскопках старых храмов; богатейшего убора не могло быть ни у одной гречанки.
Лицо ее сияло, глаза горели, как звезды.
Все мы сотворили про себя молитву, и Анастасия спросила нас:
- Хотите ли вы быть друзьями на жизнь и на смерть?
- Да! - ответили мы.
- Будет ли каждый из вас помнить всегда и всюду, что бы с ним ни случилось: "Брат
мой - часть меня самого, моя святынь - его святыня, мое счастье - его счастье, я
должен жертвовать для него всем и стоять за него, как за самого себя".
И мы повторили: "Да!"
Тогда она соединила наши руки, поцеловала каждого из нас в лоб, и все мы опять
прошептали молитву. Из алтаря вышел священник и благословил нас, а в самом алтаре
раздалось пение других святых отцов. Вечный братский союз был заключен. Когда мы
вышли из церкви, я увидал мою мать, плакавшую от умиления.
Как стало весело в нашей мазанке у Дельфийского источника! Вечером накануне того
дня, как Афтанидес должен был оставить нас, мы задумчиво сидели с ним на склоне
горы. Его рука обвивала мой стан, моя - его шею. Мы говорили о бедствиях Греции
и о людях, на которых она могла бы опереться. Наши мысли и сердца были открыты друг
другу. И вот я схватил его за руку.
- Одного еще не знаешь ты - того, что было известно до сих пор лишь богу да мне!
Моя душа горит любовью! И эта любовь сильнее моей любви к матери, сильнее любви
к тебе!..
- Кого же любишь ты? - спросил Афтанидес, краснея.
- Анастасию! - сказал я.
И рука друга задрожала в моей, а лицо его покрылось смертною бледностью. Я заметил
это и понял все! Я думаю, что и моя рука задрожала, когда я нагнулся к нему, поцеловал
его в лоб и прошептал:
- Я еще не говорил ей об этом! Может быть, она и не любит меня... Брат, вспомни:
я видел ее ежедневно, она выросла на моих глазах и вросла в мою душу!
- И она будет твоей! - сказал он. - Твоей! Я не могу и не хочу украсть ее у тебя!
Я тоже люблю ее, но... завтра я уйду отсюда! Увидимся через год, когда вы будете
уже мужем и женою, не правда ли?.. У меня есть кое-какие деньги - они твои! Ты должен
взять, ты возьмешь их!
Тихо поднялись мы на гору; уже свечерело, когда мы остановились у дверей мазанки.
Анастасия посветила нам при входе; матери моей не было дома. Анастасия печально
посмотрела на Афтанидеса и сказала:
- Завтра ты покинешь нас! Как это меня огорчает!
- Огорчает тебя! - сказал он, и мне послышалась в его голосе такая же боль, какая
жгла и мое сердце. Я не мог вымолвить ни слова, а он взял Анастасию за руку и сказал:
- Брат наш любит тебя, а ты его? В его молчании - его любовь!
И Анастасия затрепетала и залилась слезами. Тогда все мои мысли обратились к
ней, я видел и помнил одну ее, рука моя обняла ее стан, и я сказал ей:
- Да, я люблю тебя!
И уста ее прижались к моим устам, а руки обвились вокруг моей шеи... Но тут лампа
упала на пол, и в хижине воцарилась такая же темнота, как в сердце бедного Афтанидеса.
На заре он крепко поцеловал нас всех и ушел. Матери моей он оставил для меня
все свои деньги. Анастасия сделалась моею невестой, а несколько дней спустя и женой.
1) - Смидраки - по поверим греков, чудовище, образующееся
из неразрезанных и брошенных в поле желудков убитых
овец. (Примечание Андерсена.)
2) - Священником зачастую становится первый грамотный
крестьянин, но простолюдины зовут его святейшим
отцом и падают при встрече с ним ниц. (Примечание
Андерсена.)
