Да павлинов ли? Конечно павлинов! То-то что нет: принц потрогал их, и оказалось,
что это вовсе не птицы, а растения, огромные кусты репейника, блестевшего самыми
яркими красками! Между зелеными благоухающими кустами дрыгали, точно гибкие кошки,
львы, тигры; кусты пахли оливками, а звери были совсем ручные; дикая лесная голубка,
с жемчужным отливом на перьях, хлопала льва крылышками по гриве, а антилопа, вообще
такая робкая и пугливая, стояла возле них и кивала головой, словно давая знать,
что и она не прочь поиграть с ними.
Но вот появилась сама фея; одежды ее сверкали, как солнце, а лицо сияло такою
лаской и приветливою улыбкой, как лицо матери, радующейся на своего ребенка. Она
была молода и чудо как хороша собой; ее окружали красавицы девушки с блестящими
звездами в волосах.
Восточный ветер подал ей послание птицы Феникс, и глаза феи заблистали от радости.
Она взяла принца за руку и повела его в свой замок; стены замка были похожи на лепестки
тюльпана, если их держать против солнца, ж потолок был блестящим цветком, опрокинутым
вниз чашечкой, углублявшейся тем больше, чем дольше в него всматривались. Принц
подошел к одному из окон, поглядел в стекло, и ему показалось, что он видит дерево
познания добра и зла; в ветвях его пряталась змея, а возле стояли Адам и Ева.
- Разве они не изгнаны? - спросил принц.
Фея улыбнулась и объяснила ему, что на каждом стекле время начертало неизгладимую
картину, озаренную жизнью: листья дерева шевелились, а люди двигались, - ну вот
как бывает с отражениями в зеркале! Принц подошел к другому окну и увидал на стекле
сон Иакова: с неба спускалась лестница, а по ней сходили и восходили ангелы с большими
крыльями за плечами. Да, все, что было или совершилось когда-то на свете, по-прежнему
жило и двигалось на оконных стеклах замка; такие чудесные картины могло начертать
своим неизгладимым резцом лишь время.
Фея, улыбаясь, ввела принца в огромный, высокий покой, со стенами из прозрачных
картин, - из них повсюду выглядывали головки, одна прелестнее другой. Это были сонмы
блаженных духов; они улыбались и пели; голоса их сливались в одну дивную гармонию;
самые верхние из них были меньше бутонов розы, если их нарисовать на бумаге в виде
крошечных точек. Посреди этого покоя стояло могучее дерево, покрытое зеленью, в
которой сверкали большие и маленькие золотистые, как апельсины, яблоки. То было
дерево познания добра и зла, плодов которого вкусили когда-то Адам и Ева. С каждого
листика капала блестящая красная роса, - дерево точно плакало кровавыми слезами.
- Сядем теперь в лодку! - сказала фея. - Нас ждет там такое угощенье, что чудо!
Представь, лодка только покачивается на волнах, но не двигается, а все страны света
сами проходят мимо!
И в самом деле, это было поразительное зрелище; лодка стояла, а берега двигались!
Вот показались высокие снежные Альпы с облаками и темными сосновыми лесами на вершинах,
протяжно-жалобно прозвучал рог, и раздалась, звучная песня горного пастуха. Вот
над лодкой свесились, длинные гибкие листья бананов; поплыли стаи черных как смоль
лебедей; показались удивительнейшие животные и цветы, а вдали поднялись голубые
горы; это была Новая Голландия, пятая часть света. Вот послышалось пение жрецов,
и под звуки барабанов и костяных флейт закружились в бешеной пляске толпы дикарей.
Мимо проплыли вздымавшиеся к облакам египетские пирамиды, низверженные колонны и
сфинксы, наполовину погребенные в песке. Вот осветились северным сиянием потухшие
вулканы севера. Да, кто бы мог устроить подобный фейерверк? Принц был вне себя от
восторга: еще бы, он-то видел ведь во сто раз больше, чем мы тут рассказываем.
- И я могу здесь остаться навсегда? - спросил он.
- Это зависит от тебя самого! - отвечала фея. - Если ты не станешь добиваться
запрещенного, как твой прародитель Адам, то можешь остаться здесь навеки!
- Я не дотронусь до плодов познания добра и зла! - сказал принц. - Тут ведь тысячи
других прекрасных плодов!
- Испытай себя, и если борьба покажется тебе слишком тяжелою, улетай обратно
с Восточным ветром, который вернется сюда опять через сто лет! Сто лет пролетят
для тебя, как сто часов, но это довольно долгий срок, если дело идет о борьбе с
греховным соблазном. Каждый вечер, расставаясь с тобой, - буду я звать тебя: "Ко
мне, ко мне!" Стану манить тебя рукой, но ты не трогайся с места, не иди на мой
зов; с каждым шагом тоска желания будет в тебе усиливаться и наконец увлечет тебя
в тот покой, где стоит дерево познания добра и зла. Я буду спать под его благоухающими
пышными ветвями, и ты наклонишься, чтобы рассмотреть меня поближе; я улыбнусь тебе,
и ты поцелуешь меня... Тогда Райский сад уйдет в землю еще глубже и будет для тебя
потерян. Резкий ветер будет пронизывать тебя до костей, холодный дождь - мочить
твою голову; горе и бедствия будут твоим уделом!
- Я остаюсь! - сказал принц.
Восточный ветер поцеловал принца в лоб и сказал:
- Будь тверд, и мы свидимся опять через сто лет! Прощай, прощай!
И Восточный ветер взмахнул своими большими крылами, блеснувшими, как зарница
во тьме осенней ночи пли как северное сияние во мраке полярной зимы.
- Прощай! Прощай! - запели все цветы и деревья. Стаи аистов и пеликанов полетели,
точно развевающиеся ленты, проводить Восточного ветра до границ сада.
- Теперь начнутся танцы! - сказала фея. - Но на закате солнца, танцуя с тобой,
я начну манить тебя рукой и звать: "Ко мне! Ко мне!" Не слушай же меня! В продолжение
ста лет каждый вечер будет повторяться то же самое, но ты с каждым днем будешь становиться
все сильнее и сильнее и под конец перестанешь даже обращать на мой зов внимание.
Сегодня вечером тебе предстоит выдержать первое испытание! Теперь ты предупрежден!
И фея повела его в обширный покой из белых прозрачных лилий с маленькими, игравшими
сами собою, золотыми арфами вместо тычинок. Прелестные стройные девушки в прозрачных
одеждах понеслись в воздушной пляске и запели о радостях и блаженстве бессмертной
жизни в вечно цветущем Райском саду.
Но вот солнце село, небо засияло, как расплавленное золото, и на лилии упал розовый
отблеск. Принц выпил пенистого вина, поднесенного ему девушками, и почувствовал
прилив несказанного блаженства. Вдруг задняя стена покоя раскрылась, и принц увидел
дерево познания добра и зла, окруженное ослепительным сиянием, из-за дерева неслась
тихая, ласкающая слух песня; ему почудился голос его матери, певшей: "Дитя мое!
Мое милое, дорогое дитя!"
И фея стала манить его рукой и звать нежным голосом: "Ко мне, ко мне!" Он двинулся
за нею, забыв свое обещание в первый же вечер! А она все манила его и улыбалась...
Пряный аромат, разлитый в воздухе, становился все сильнее; арфы звучали все слаще;
казалось, что это пели хором сами блаженные духи: "Все нужно знать! Все надо изведать!
Человек - царь природы!" Принцу показалось, что с дерева уже не капала больше кровь,
а сыпались красные блестящие звездочки. "Ко мне! Ко мне!" - звучала воздушная мелодия,
и с каждым шагом щеки принца разгорались, а кровь волновалась все сильнее и сильнее.
- Я должен идти! - говорил он. - В этом ведь нет и не может быть греха! Зачем
убегать от красоты и наслаждения? Я только полюбуюсь, посмотрю на нее спящую! Я
ведь не поцелую ее! Я достаточно тверд и сумею совладать с собой!
Сверкающий плащ упал с плеч феи; она раздвинула ветви дерева и в одно мгновение
скрылась за ним.
- Я еще не нарушил обещания! - сказал принц. - И не хочу его нарушать!
С этими словами он раздвинул ветви... Фея спала такая прелестная, какою может
быть только фея Райского сада. Улыбка играла на ее устах, но на длинных ресницах
дрожали слезинки.
- Ты плачешь из-за меня? - прошептал он. - Не плачь, очаровательная фея! Теперь
только я понял райское блаженство, оно течет огнем в моей крови, воспламеняет мысли,
я чувствую неземную силу и мощь во всем своем существе!.. Пусть же настанет для
меня потом вечная ночь - одна такая минута дороже всего в мире!
И он поцеловал слезы, дрожавшие на ее ресницах, уста его прикоснулись к ее устам.
Раздался страшный удар грома, какого не слыхал еще никогда никто, и все смешалось
в глазах принца; фея исчезла, цветущий Райский сад ушел глубоко в землю. Принц видел,
как он исчезал во тьме непроглядной ночи, и вот от него осталась только маленькая
сверкающая вдали звездочка. Смертный холод сковал его члены, глаза закрылись, и
он упал как мертвый.
Холодный дождь мочил ему лицо, резкий ветер леденил голову, и он очнулся.
- Что я сделал! - вздохнул он. - Я нарушил свой обет, как Адам, и вот Райский
сад ушел глубоко в землю!
Он открыл глаза; вдали еще мерцала звездочка, последний след исчезнувшего рая.
Это сияла на небе утренняя звезда.
Принц встал; он был опять в том же лесу, у пещеры ветров; возле него сидела мать
ветров. Она сердито посмотрела на него и грозно подняла руку.
- В первый же вечер! - сказала она, - Так я и думала! Да, будь ты моим сыном,
сидел бы ты теперь в мешке!
- Он еще попадет туда! - сказала Смерть, - это был крепкий старик с косой в руке
и большими черными крыльями за спиной. - И он уляжется в гроб, хоть и не сейчас.
Я лишь отмечу его и дам ему время постранствовать по белу свету и искупить свой
грех добрыми делами! Потом я приду за ним в тот час, когда он меньше всего будет
ожидать меня, упрячу его в черный гроб, поставлю себе на голову и отнесу его вон
на ту звезду, где тоже цветет Райский сад; если он окажется добрым и благочестивым,
он вступит туда, если же его мысли и сердце будут по-прежнему полны греха, гроб
опустится с ним еще глубже, чем опустился Райский сад. Но каждую тысячу лет я буду
приходить за ним, для того чтобы он погрузился еще глубже, или остался бы навеки
на сияющей небесной звезде!
Ганс Христиан Андерсен. Аисты
На крыше самого крайнего домика в одном маленьком городке приютилось гнездо аиста.
В нем сидела мамаша с четырьмя птенцами, которые высовывали из гнезда свои маленькие
черные клювы, - они у них еще не успели покраснеть. Неподалеку от гнезда, на самом
коньке крыши, стоял, вытянувшись в струнку и поджав под себя одну ногу, сам папаша;
ногу он поджимал, чтобы не стоять на часах без дела. Можно было подумать, что он
вырезан из дерева, до того он был неподвижен.
- Вот важно, так важно! - думал он. - У гнезда моей жены стоит часовой! Кто же
знает, что я ее муж? Могут подумать, что я наряжен сюда в караул. То-то важно!"
И он продолжал стоять на одной ноге.
На улице играли ребятишки; увидав аиста, самый озорной из мальчуганов затянул,
как умел и помнил, старинную песенку об аистах; за ним подхватили все остальные:
Аист, аист белый,
Что стоишь день целый,
Словно часовой,
На ноге одной?
Или деток хочешь
Уберечь своих?
Попусту хлопочешь, -
Мы изловим их!
Одного повесим
В пруд швырнем другого,
Третьего заколем,
Младшего ж живого
На костер мы бросим
И тебя не спросим!
- Послушай-ка что поют мальчики! - сказали птенцы. - Они говорят, что нас повесят
и утопят!
- Не нужно обращать на них внимания! - сказала им мать. - Только не слушайте,
ничего и не будет!
Но мальчуганы не унимались, пели и дразнили аистов; только один из мальчиков,
по имени Петер, не захотел пристать к товарищам, говоря, что грешно дразнить животных.
А мать утешала птенцов.
- Не обращайте внимания! - говорила она. - Смотрите, как спокойно стоит ваш отец,
и это на одной-то ноге!
- А нам страшно! - сказали птенцы и глубоко-глубоко запрятали головки в гнездо.
На другой день ребятишки опять высыпали на улицу, увидали аистов и опять запели:
Одного повесим,
В пруд швырнем другого...
- Так нас повесят и утопят? - опять спросили птенцы.
- Да нет же, нет! - отвечала мать. - А вот скоро мы начнем ученье! Вам нужно
выучиться летать! Когда же выучитесь, мы отправимся с вами на луг в гости к лягушкам.
Они будут приседать перед нами в воде и петь: "ква-ква-ква!" А мы съедим их - вот
будет веселье!
- А потом? - спросили птенцы.
- Потом все мы, аисты, соберемся на осенние маневры. Вот уж тогда надо уметь
летать как следует! Это очень важно! Того, кто будет летать плохо, генерал проколет
своим острым клювом! Так вот, старайтесь изо всех сил, когда ученье начнется!
- Так нас все-таки заколют, как сказали мальчики! Слушай-ка, они опять поют!
- Слушайте меня, а не их! - сказала мать. - После маневров мы улетим отсюда далеко-далеко,
за высокие горы, за темные леса, в теплые края, в Египет! Там есть треугольные каменные
дома; верхушки их упираются в самые облака, а зовут их пирамидами. Они построены
давным-давно, так давно, что ни один аист и представить себе не может! Там есть
тоже река, которая разливается, и тогда весь берег покрывается илом! Ходишь себе
по илу и кушаешь лягушек!
- О! - сказали птенцы.
- Да! Вот прелесть! Там день-деньской только и делаешь, что ешь. А вот в то время
как нам там будет так хорошо, здесь на деревьях не останется ни единого листика,
наступит такой холод, что облака застынут кусками и будут падать на землю белыми
крошками!
Она хотела рассказать им про снег, да не умела объяснить хорошенько.
- А эти нехорошие мальчики тоже застынут кусками? - спросили птенцы.
- Нет, кусками они не застынут, но померзнуть им придется. Будут сидеть и скучать
в темной комнате и носу не посмеют высунуть на улицу! А вы-то будете летать в чужих
краях, где цветут цветы и ярко светит теплое солнышко.
Прошло немного времени, птенцы подросли, могли уже вставать в гнезде и озираться
кругом. Папаша-аист каждый день приносил им славных лягушек, маленьких ужей и всякие
другие лакомства, какие только мог достать. А как потешал он птенцов разными забавными
штуками! Доставал головою свой хвост, щелкал клювом, точно у него в горле сидела
трещотка, и рассказывал им разные болотные истории.
- Ну, пора теперь и за ученье приняться! - сказала им в один прекрасный день
мать, и всем четверым птенцам пришлось вылезть из гнезда на крышу. Батюшки мои,
как они шатались, балансировали крыльями и все-таки чуть-чуть не свалились!
- Смотрите на меня! - сказала мать. - Голову вот так, ноги так! Раз-два! Раз-
два! Вот что поможет вам пробить себе дорогу в жизни! - и она сделала несколько
взмахов крыльями. Птенцы неуклюже подпрыгнули и - бац! - все так и растянулись!
Они были еще тяжелы на подъем.
