- Я не хочу учиться! - сказал один птенец и вскарабкался назад в гнездо. - Я
вовсе не хочу лететь в теплые края!
- Так ты хочешь замерзнуть тут зимой? Хочешь, чтобы мальчишки пришли и повесили,
утопили или сожгли тебя? Постой, я сейчас позову их!
- Ай, нет, нет! - сказал птенец и опять выпрыгнул на крышу.
На третий день они уже кое-как летали и вообразили, что могут также держаться
в воздухе на распластанных крыльях. "Незачем все время ими махать, - говорили они.
- Можно и отдохнуть". Так и сделали, но... сейчас же шлепнулись на крышу. Пришлось
опять работать крыльями.
В это время на улице собрались мальчики и запели:
Аист, аист белый!
- А что, слетим да выклюем им глаза? - спросили птенцы.
- Нет, не надо! - сказала мать. - Слушайте лучше меня, это куда важнее! Раз-два-
три! Теперь полетим направо; раз-два-три! Теперь налево, вокруг трубы! Отлично!
Последний взмах крыльями удался так чудесно, что я позволю вам завтра отправиться
со мной на болото. Там соберется много других милых семейств с детьми, - вот и покажите
себя! Я хочу, чтобы вы были самыми миленькими из всех. Держите головы повыше, так
гораздо красивее и внушительнее!
- Но неужели мы так и не отомстим этим нехорошим мальчикам? - спросили птенцы.
- Пусть они себе кричат что хотят! Вы-то полетите к облакам, увидите страну пирамид,
а они будут мерзнуть здесь зимой, не увидят ни единого зеленого листика, ни сладкого
яблочка!
- А мы все-таки отомстим! - шепнули птенцы друг другу и продолжали ученье.
Задорнее всех из ребятишек был самый маленький, тот, что первый затянул песенку
об аистах. Ему было не больше шести лет, хотя птенцы-то и думали, что ему лет сто,
- он был ведь куда больше их отца с матерью, а что же знали птенцы о годах детей
и взрослых людей! И вот вся месть птенцов должна была обрушиться на этого мальчика,
который был зачинщиком и самым неугомонным из насмешников. Птенцы были на него ужасно
сердиты и чем больше подрастали, тем меньше хотели сносить от него обиды. В конце
концов матери пришлось обещать им как-нибудь отомстить мальчугану, но не раньше,
как перед самым отлетом их в теплые края.
- Посмотрим сначала, как вы будете вести себя на больших маневрах! Если дело
пойдет плохо и генерал проколет вам грудь своим клювом, мальчики ведь будут правы.
Вот увидим!
- Увидишь! - сказали птенцы и усердно принялись за упражнения. С каждым днем
дело шло все лучше, и наконец они стали летать так легко и красиво, что просто любо!
Настала осень; аисты начали приготовляться к отлету на зиму в теплые края. Вот
так маневры пошли! Аисты летали взад и вперед над лесами и озерами: им надо было
испытать себя - предстояло ведь огромное путешествие! Наши птенцы отличились и получили
на испытании не по нулю с хвостом, а по двенадцати с Лягушкой и ужом! Лучше этого
балла для них и быть не могло: лягушек и ужей можно ведь было съесть, что они и
сделали.
- Теперь будем мстить! - сказали они.
- Хорошо! - сказала мать. - Вот что я придумала - это будет лучше всего. Я знаю,
где тот пруд, в котором сидят маленькие дети до тех пор, пока аист не возьмет их
и не отнесет к папе с мамой. Прелестные крошечные детки спят и видят чудные сны,
каких никогда уже не будут видеть после. Всем родителям очень хочется иметь такого
малютку, а всем детям - крошечного братца или сестрицу. Полетим к пруду, возьмем
оттуда малюток и отнесем к тем детям, которые не дразнили аистов; нехорошие же насмешники
не получат ничего!
- А тому злому, который первый начал дразнить нас, ему что будет? - спросили
молодые аисты.
- В пруде лежит один мертвый ребенок, он заспался до смерти; его-то мы и отнесем
злому мальчику. Пусть поплачет, увидав, что мы принесли ему мертвого братца. А вот
тому доброму мальчику, - надеюсь, вы не забыли его, - который сказал, что грешно
дразнить животных, мы принесем зараз и братца и сестричку. Его зовут Петер, будем
же и мы в честь его зваться Петерами!
Как сказано, так и было сделано, и вот всех аистов зовут с тех пор Петерами.
Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе
Перевод А.Ганзен
Никто на свете не знает столько сказок, сколько знает их Оле-Лукойе. Вот мастер-то
рассказывать!
Вечером, когда дети преспокойно сидят за столом или на своих скамеечках, является
Оле-Лукойе. В одних чулках он тихо-тихо подымается по лестнице; потом осторожно
приотворит дверь, неслышно шагнет в комнату и слегка прыснет детям в глаза сладким
молоком. В руках у него маленькая спринцовка, и молоко брызжет из нее тоненькой-тоненькой
струйкой. Тогда веки у детей начинают слипаться, и они уж не могут разглядеть Оле,
а он подкрадывается к ним сзади и начинает легонько дуть им в затылки. Подует -
и головки у них сейчас отяжелеют. Это совсем не больно, - у Оле-Лукойе нет ведь
злого умысла; он хочет только, чтобы дети угомонились, а для этого их непременно
надо уложить в постель! Ну вот он и уложит их, а потом уж начинает рассказывать
сказки.
Когда дети заснут, Оле-Лукойе присаживается к ним на постель. Одет он чудесно:
на нем шелковый кафтан, только нельзя сказать, какого цвета - он отливает то голубым,
то зеленым, то красным, смотря по тому, в какую сторону повернется Оле. Под мышками
у него по зонтику: один с картинками, который он раскрывает над хорошими детьми,
и тогда им всю ночь снятся чудеснейшие сказки, а другой совсем простой, гладкий,
который он развертывает над нехорошими детьми; ну, они и спят всю ночь как чурбаны,
и поутру оказывается, что, они ровно ничего не видали во сне!
Послушаем же о том, как Оле-Лукойе навещал каждый вечер одного маленького мальчика,
Яльмара, и рассказывал ему сказки! Это будет целых семь сказок, - в неделе ведь
семь дней.
ПОНЕДЕЛЬНИК
- Ну вот, - сказал Оле-Лукойе, уложив Яльмара в постель, - теперь украсим комнату!
И в один миг все комнатные цветы выросли, превратились в большие деревья, которые
протянули свои длинные ветви вдоль стен к самому потолку; вся комната превратилась
в чудеснейшую беседку. Ветви деревьев были усеяны цветами; каждый цветок по красоте
и запаху был лучше розы, а вкусом (если бы только вы захотели его попробовать) слаще
варенья; плоды же блестели, как золотые. Еще на деревьях были пышки, которые чуть
не лопались от изюмной начинки. Просто чудо что такое! Вдруг поднялись ужасные стоны
в ящике стола, где лежали учебные принадлежности Яльмара.
- Что там такое? - сказал Оле-Лукойе, пошел и выдвинул ящик.
Оказалось, что это рвала и метала аспидная доска: в решение написанной на ней
задачи вкралась ошибка, и все вычисления готовы были распасться; грифель скакал
и прыгал на своей веревочке, точно собачка; он очень желал помочь делу, да не мог.
Громко стонала и тетрадь Яльмара; просто ужас брал, слушая ее! На каждой ее странице
в начале каждой строки стояли чудесные большие и маленькие буквы, - это была пропись;
возле же шли другие, воображавшие, что держатся так же твердо Их писал сам Яльмар,
и они, казалось, спотыкались об линейки, на которых должны были бы стоять.
- Вот как надо держаться! - говорила пропись. - Вот так, с легким наклоном вправо!
- Ах, мы бы и рады, - отвечали буквы Яльмара, - да не можем! Мы такие плохонькие!
- Так вас надо немного подтянуть! - сказал Оле-Лукойе.
- Ай, нет, нет! - закричали они и выпрямились так, что любо было глядеть.
- Ну, теперь нам не до сказок! - сказал Оле-Лукойе. - Будем-ка упражняться! Раз-
два! Раз-два!
И он довел буквы Яльмара до того, что они стояли ровно и бодро, как любая пропись.
Но когда Оле-Лукойе ушел и Яльмар утром проснулся, они выглядели такими же жалкими,
как прежде.
ВТОРНИК
Как только Яльмар улегся, Оле-Лукойе дотронулся своею волшебною спринцовкой до
мебели, и все вещи сейчас же начали болтать между собою; все, кроме плевательницы;
эта молчала и сердилась про себя на их суетность: говорят только о себе да о себе
и даже не подумают о той, что так скромно стоит в углу и позволяет в себя плевать!
Над комодом висела большая картина в золоченой раме; на ней была изображена красивая
местность: высокие старые деревья, трава, цветы и широкая река, убегавшая мимо чудных
дворцов, за лес, в далекое море.
Оле-Лукойе дотронулся волшебною спринцовкой до картины, и нарисованные на ней
птицы запели, ветви деревьев зашевелились, а облака понеслись по небу; видно было
даже, как скользила по картине их тень.
Затем Оде приподнял Яльмара к раме, и мальчик стал ногами прямо в высокую траву.
Солнышко светило на него сквозь ветви деревьев, он добежал к воде и уселся в лодочку,
которая колыхалась у берега. Лодочка была выкрашена красною и белою краской, паруса
блестели, как серебряные, и шесть лебедей в золотых коронах с сияющими голубыми
звездами на головах повлекли лодочку вдоль зеленых лесов, где деревья рассказывали
о разбойниках и ведьмах, а цветы - о прелестных маленьких эльфах и о том, что рассказывали
им бабочки.
Чудеснейшие рыбы с серебристою и золотистою чешуей плыли за лодкой, ныряли и
плескали в воде хвостами; красные, голубые, большие и маленькие птицы летели за
Яльмаром двумя длинными вереницами; комары танцевали, а майские жуки гудели "Бум!
Бум!"; всем хотелось провожать Яльмара, и у каждого была для него наготове сказка.
Да, вот это было плаванье! Леса то густели и темнели, то становились похожими на
чудеснейшие сады, освещенные солнцем и усеянные цветами. По берегам реки возвышались
большие хрустальные и мраморные дворцы; на балконах их стояли принцессы, и все это
были знакомые Яльмару девочки, с которыми он часто играл.
Они протягивали ему руки, и каждая держала в правой руке славного обсахаренного
пряничного поросенка, - такого редко купишь у торговки. Яльмар, проплывая мимо,
хватался за один конец пряника, принцесса крепко держалась за другой, и пряник разламывался
пополам; каждый получал свою долю: Яльмар побольше, принцесса поменьше. У всех дворцов
стояли на часах маленькие принцы; они отдавали Яльмару честь золотыми саблями и
осыпали его изюмом и оловянными солдатиками, - вот что значит настоящие-то принцы!
Яльмар плыл через леса, через какие-то огромные залы и города... Проплыл он и
через тот город, где жила его старая няня, которая нянчила его, когда он был еще
малюткой, и очень любила своего питомца. И вот он увидал ее; она кланялась, посылала
ему рукою воздушные поцелуи и пела хорошенькую песенку, которую сама сложила и прислала
Яльмару:
Мой Яльмар, тебя вспоминаю
Почти каждый день, каждый час!
Сказать не могу, как желаю
Тебя увидеть вновь хоть раз!
Тебя ведь я в люльке качала,
Учила ходить, говорить
И в щечки и в лоб целовала,
Так как мне тебя не любить!
Люблю тебя, ангел ты мой дорогой!
Да будет вовеки господь бог с тобой!
И птички подпевали ей, цветы приплясывали, а старые ивы кивали, как будто Оле-Лукойе
и им рассказывал сказку.
СРЕДА
Ну и дождь лил! Яльмар слышал этот страшный шум даже во сне; когда же Оле-Лукойе
открыл окно, оказалось, что вода стояла вровень с подоконником. Целое озеро! Зато
к самому дому причалил великолепнейший корабль.
- Хочешь прокатиться, Яльмар? - спросил Оле. - Побываешь ночью в чужих землях,
а к утру - опять дома!
И вот Яльмар, разодетый по-праздничному, очутился на корабле. Погода сейчас же
прояснилась, и они поплыли по улицам, мимо церкви, - кругом было одно сплошное огромное
озеро. Наконец они уплыли так далеко, что земля совсем скрылась из глаз. По поднебесью
неслась стая аистов; они тоже собрались в чужие теплые края и летели длинною вереницей,
один за другим. Они были в пути уже много-много дней, и один из них так устал, что
крылья почти отказывались ему служить. Он летел позади всех, потом отстал и начал
опускаться на своих распущенных крыльях все ниже и ниже, вот взмахнул ими еще раза
два, но... напрасно! Скоро он задел за мачту корабля, скользнул по снастям и - бах!
- упал прямо на палубу.
Юнга подхватил его и посадил в птичник к курам, уткам и индейкам. Бедняга аист
стоял и уныло озирался кругом.
- Ишь какой! - сказали куры.
А индейский петух надулся, как только мог, и спросил у аиста, кто он таков; утки
же пятились, подталкивая друг друга крыльями, и крякали: "Дур-рак! Дур-рак!"
И аист рассказал им о жаркой Африке, о пирамидах и о страусах, которые носятся
по пустыне с быстротой диких лошадей, но утки ничего не поняли и опять стали подталкивать
одна другую:
- Ну не дурак ли он?
- Конечно, дурак! - сказал индейский петух и сердито забормотал. Аист замолчал
и стал думать о своей Африке.
- Какие у вас чудесные тонкие ноги! - сказал индейский петух. - Почем аршин?
- Кряк! Кряк! Кряк! - закрякали смешливые утки, но аист как будто и не слыхал.
- Могли бы и вы посмеяться с нами! - сказал аисту индейский петух. - Очень забавно
было сказано! Да куда, это, верно, слишком низменно для него! Вообще нельзя сказать,
чтобы он отличался понятливостью! Что ж, будем забавлять себя сами!
И курицы кудахтали, утки крякали, и это их ужасно забавляло.
Но Яльмар подошел к птичнику, открыл дверцу, поманил аиста, и тот выпрыгнул к
нему на палубу, - он уже успел отдохнуть. И вот аист как будто поклонился Яльмару
в знак благодарности, взмахнул широкими крыльями и полетел в теплые края. А курицы
закудахтали, утки закрякали, индейский же петух так надулся, что гребешок у него
весь налился кровью.
- Завтра из вас сварят суп! - сказал Яльмар и проснулся опять в своей маленькой
кроватке.
Славное путешествие сделали они ночью с Оле-Лукойе!
ЧЕТВЕРГ
- Знаешь что? - сказал Оле-Лукойе. - Только не пугайся! Я сейчас покажу тебе
мышку! - И правда, в руке у него была прехорошенькая мышка. - Она явилась пригласить
тебя на свадьбу! Две мышки собираются сегодня ночью вступить в брак. Живут они под
полом в кладовой твоей матери. Чудесное помещение, говорят!
- А как же я пролезу сквозь маленькую дырочку в полу? - спросил Яльмар.
- Уж положись на меня! - сказал Оле-Лукойе. - Ты у меня сделаешься маленьким.
И он дотронулся до мальчика своею волшебною спринцовкой. Яльмар вдруг стал уменьшаться,
уменьшаться и наконец сделался величиною всего с пальчик.
- Теперь можно будет одолжить мундир у оловянного солдатика. Я думаю, этот наряд
будет вполне подходящими мундир ведь так красит, ты же идешь в гости!
- Ну хорошо! - согласился Яльмар, переоделся и стал похож на образцового оловянного
солдатика.
- Не угодно ли вам сесть в наперсток вашей матушки? - сказала Яльмару мышка.
- Я буду иметь честь отвезти вас.
