В тот самый миг, в ту самую минуту, когда Командорша провалилась в волчью яму,
праздник в Каттхульте закончился. Старички и старушки высы- пали на двор и уселись
в сани, чтобы ехать домой. Из волчьей ямы не до- носилось ни звука. Поначалу старостиха
не хотела звать на помощь. Она, видимо, надеялась, что как-нибудь выкарабкается
сама.
А бедняки вихрем скатились с холма, и когда они подъехали к своей ла- чуге, то
дверь - вот чудо - оказалась открытой. Они тотчас, шатаясь, вошли в дом и сразу
повалились на постели, разморенные едой и катанием на санях, счастливые впервые
за долгие-долгие годы.
Обратно в Каттхульт Эмиль, Альфред и маленькая Ида возвращались при свете луны.
В небе мерцали звезды, Эмиль и Альфред тащили дровни, а Иде позволили сесть в них
и ехать в гору по отлогому склону, ведь Ида была совсем маленькой.
Если тебе случалось лунной ночью ехать на санях по такой вот зимней дороге в
Леннебергской округе, ты знаешь, какая там стоит дивная тишина - будто вся земля
заснула и спит беспробудным сном. Представляешь, как жутко средь полного безмолвия
и тишины услышать кошмарнейший вой. Так вот, Эмиль, Альфред и Ида, ничего не подозревая,
взбирались со своими санями на последний холм, как вдруг из волчьей ямы донеслось
завывание, от которого у кого угодно застыла бы кровь в жилах. Маленькая Ида поб-
леднела и сразу захотела к маме. Другое дело Эмиль! От радости он запры- гал, как
дикий козел!
- В яму попал волк! - закричал он. - Вот это да! Где моя ружейка?
Чем ближе они подходили к дому, тем отчаяннее становился вой. Эхо разносило его
по всему хутору, и казалось, что лес вокруг полон волков и что они отзываются на
жалобный вопль плененного собрата.
Но Альфред сказал:
- Чудно воет этот волк! Послушай-ка!
Они замерли на месте, освещенные лунным светом, и прислушались.
- На помощь! На помощь! На помощь! - вопил волк.
Тут у Эмиля радостно сверкнули глаза.
- Оборотень! - закричал он. - Правда, я не очень верю, что это оборо- тень!
Прыжок, другой, и он первым добрался до ямы. И тут Эмиль увидел, что за волка
он поймал. И не оборотня вовсе, а злосчастную Командоршу!
Эмиль рассвирепел. Что ей надо в его яме?! Ведь он-то хотел поймать настоящего
волка! Потом он задумался. Может, не так уж плохо, что ста- ростиха угодила в яму?
Не мешает проучить ее как следует, чтобы она по- добрела и чтобы злости в ней поубавилось.
А может, и совесть в ней прос- нется! И Эмиль закричал Альфреду и Иде:
- Сюда! Сюда! Посмотрите на эту страшную лохматую зверюгу!
Втроем они стояли на краю ямы и смотрели вниз на старостиху, которая в своей
серой шерстяной шали и впрямь походила на волчицу.
- Ты точно знаешь, что это оборотень? - дрожащим голосом спросила ма- ленькая
Ида.
- Еще бы не оборотень! - ответил Эмиль. - Злобная старая волчица, по- лучеловек-полуволчица
- вот кто это, и опаснее ее на свете зверя нет!
- Ага! Оборотни еще страсть как прожорливы! - подхватил Альфред.
- Поглядите на нее, - сказал Эмиль. - Она, верно, немало сожрала на своем веку.
Зато теперь ей конец. Альфред, дай-ка мою ружейку!
- Не стреляй, Эмиль, миленький, неужто ты не узнаешь меня?! - завопи- ла Командорша,
до смерти испугавшись, как только Эмиль заговорил про ружье. Она ведь не знала,
что у Эмиля было только игрушечное ружье, ко- торое ему смастерил Альфред.
- Слыхал, Альфред, что прорычала волчица? - спросил Эмиль. - Я что-то не разобрал.
Альфред покачал головой:
- И я ничего не понял.
- А мне и дела нет до ее слов, - сказал Эмиль. - Дай-ка мою ружейку, Альфред.
Тогда старостиха заорала:
- Вы что, ослепли, что ли, это же я свалилась в яму!
- Что она говорит? - спросил Эмиль. - Хочет знать, видели ли мы ее тетку?
- Мы ее не видали, - поддержал мальчика Альфред.
- Нет, куда там, да и, к счастью, тетку ее тетки тоже, - выпалил Эмиль. - Иначе
яма была бы битком набита старыми волчицами-оборотнями. Дай мою ружейку, Альфред!
Тут уж Командорша заголосила что было мочи, а потом, всхлипывая, за- бормотала:
- Вот злодеи, вот уж злодеи-то!
- Она говорит, что любит пальты? - удивленно спросил Эмиль.
- Да, ясное дело, любит, - ответил Альфред, - только у нас ни одного пальта нет.
- Не-а, во всем Смоланде не осталось больше ни единого пальта, - подтвердил Эмиль.
- Все слопала Командорша.
Старостиха завыла пуще прежнего. Она поняла, что Эмиль узнал, как подло она обошлась
с Дурнем-Юкке и другими бедняками. Она так убивалась, что Эмилю стало жаль ее, потому
что сердце у этого мальчика было золо- тое. Но если хочешь, чтобы жизнь в богадельне
стала лучше, так просто отпустить старостиху нельзя.
- Послушай-ка, Альфред, - сказал он, - приглядись получше к волчице, по-моему,
она чем-то похожа на Командоршу из богадельни, а?
- Ой, чур меня, упаси и помилуй! - воскликнул Альфред. - Да Командор- ша будет
почище всех смоландских оборотней, вместе взятых.
- Это уж точно, - согласился Эмиль. - Ясное дело, волчицы-оборотни просто добрые
по сравнению с ней. Она-то никому добра не сделает! Все-таки интересно, кто в самом
деле стащил ту колбаску из шкафа на чер- даке?
- Я! - жалобно закричала Командорша. - Я! Сознаюсь во всем, только вытащите меня
отсюда!
Эмиль и Альфред с улыбкой переглянулись.
- Альфред, - сказал Эмиль. - Ты что, ослеп? Неужто не видишь, что это Командорша,
а никакой не оборотень!
- Что за наваждение! - воскликнул Альфред. - И как это мы могли так обознаться?
- Сам не понимаю, - ответил Эмиль. - Она похожа на волчицу-оборотня, только у
той не может быть такой шали.
- Нет, шали у оборотней нет. Но вот усы тоже есть, верно?
- Ну и дела. Теперь, Альфред, надо помочь Командорше, тащи лестницу!
Наконец в волчью яму спустили лестницу. Старостиха с громким плачем выбралась
наверх и бросилась наутек, только пятки засверкали. Никогда в жизни ноги ее больше
не будет в Каттхульте! Но прежде чем старостиха скрылась за холмом, она обернулась
и крикнула:
- Колбаску взяла я! Прости меня, Господи, но под Рождество я совсем запамятовала
про это! Клянусь, что запамятовала!
- Хорошо, что ей пришлось посидеть здесь часок и вспомнить про свои подлости,
- сказал Эмиль. - Видать, не такая уж глупая выдумка эти волчьи ямы.
Командорша неслась вниз с холма во весь дух и порядком запыхалась, когда наконец
добежала до богадельни. Все ее старички и старушки спали в своих завшивленных постелях,
и Командорша ни за что на свете не рискнула бы теперь потревожить их сон. Она кралась
по дому неслышно, словно приз- рак, чего никогда раньше не делала. Они все до одного
были целы и невре- димы. Она пересчитала их, как овец: Дурень-Юкке, КаллеЛопата,
Юхан-Грош, Придурок-Никлас, ПройдохаФия, Кубышка, Виберша и Блаженная Амалия - все
были здесь, она всех их видела. Но вдруг она увидела еще кое-что. На столике возле
постели Блаженной Амалии маячило... о ужас! там маячило привидение! Конечно, привидение,
хотя оно и было похоже на поросенка. А может, это оборотень стоял и глазел на нее
своими жуткими белесыми гла- зами?
Слишком много страхов выпало на долю Командорши за один день, и серд- це ее не
выдержало. Она со стоном рухнула на пол. Так она и лежала, словно убитая, пока солнце
не заглянуло в окна богадельни.
Как раз в этот день родственники из Ингаторпа должны были приехать в гости в
Каттхульт. Но вот беда, чем же их потчевать? Разве что свежепро- соленным шпиком,
сохранившимся в бочонке в кладовой, да жареной свининой с картошкой и луковым соусом
- свининой, которую не стыдно подать на стол самому королю, случись ему заехать
на хутор!
Но когда вечером мама Эмиля записывала в синюю тетрадь историю того дня, надо
признаться, она была очень огорчена, и листки бумаги по сей день хранят расплывшиеся
кляксы, словно над листками этими кто-то пла- кал.
"ДЕНЬ МОЕЙ ВИДЫ, - вывела она заголовок. И потом: - Сиводня он целый день просидел
в столярке, бедный рибенок. Конечно, он мальчик благачис- тивый, но порой, сдается
мне, он малость не в себе". А жизнь в Катт- хульте шла своим чередом. Минула зима,
и наступила весна. Эмиль час- тенько сидел в столярной, а все остальное время играл
с маленькой Идой, ездил верхом на Лукасе, возил в город молоко, дразнил Лину, болтал
с Альфредом и выдумывал все новые и новые проказы, которые делали его жизнь богатой
событиями и разнообразной. Так что к началу мая он уже вы- резал не менее ста двадцати
пяти деревянных старичков, красовавшихся на полке в столярке! Что за мастер был
этот ребенок!
Альфред не проказничал, но и у него были свои огорчения, вот так-то. Ведь он
до сих пор не отважился сказать Лине, что не хочет на ней же- ниться.
- Давай уж лучше я скажу, - предлагал Эмиль, но Альфред и слышать об этом не
хотел.
- Я же тебе говорил, надо половчее, чтобы не обидеть ее.
Альфред, право же, был добрый малый, и он никак не находил нужных слов, чтобы
сказать о своем решении Лине. Но как-то субботним вечером в начале мая, когда Лина
сидела на крыльце людской и упорно ждала, когда он подсядет к ней, Альфред решил:
будь что будет! Свесившись из окна людской, он закричал ей:
- Слышь, Лина! У меня к тебе дельце. Я давно хотел тебе сказать...
Лина фыркнула. "Наконец-то дождалась чего хотела", - подумала она.
- Чего же, милый Альфред, - отозвалась она, - говори, что там у тебя?
- Да все, вишь, о женитьбе, ну, о чем мы раньше толковали... слышь, наплюем на
эту женитьбу, ладно?
Да, так он и сказал, бедняга Альфред! То есть употребил еще более крепкое словцо.
Ужасно, что все это приходится пересказывать. Может, и не следовало бы этого делать,
так как я не хочу учить тебя скверным сло- вам, наверное, ты уже немало знаешь их
сам. Но ты должен помнить, что Альфред был всего-навсего простой работник из Леннеберги,
куда ему до тебя! И он не сумел получше выразить свои мысли, хотя ломал себе голову
много-много дней, бедняга Альфред!
Кстати, Лина не обиделась.
- Ты так думаешь? - спросила она. - Нуну, поживем - увидим!
И Альфред понял тогда, что, видно, ему никогда не избавиться от Лины. Но в тот
вечер ему все же хотелось быть счастливым и свободным, и потому он вместе с Эмилем
пошел на хуторское озеро удить окуней.
Вечер был такой прекрасный, какие бывают, наверное, только весной в Смоланде.
Вся черемуха в Каттхульте стояла в цвету, пели дрозды, жужжала мошкара, и бойко
клевали окуни. Эмиль с Альфредом сидели, глядя, как на зеркальной водной глади покачиваются
поплавки. Говорили они мало, но им было хорошо. Так до самого захода солнца просидели
они на берегу, а по- том отправились домой. Альфред нес на рогульке окуней, а Эмиль
дул в дудку, которую Альфред вырезал ему из вербы. Они шли извилистой дорожкой по
пастбищу, и над их головами шумели по-весеннему нежно-зеленые березо- вые листочки.
Эмиль так здорово дудел, что даже дрозды притихли от удивления. Вне- запно Эмиль
смолк, вынул дудку изо рта и спросил:
- Знаешь, что я сделаю завтра?
- Не-а, - ответил Альфред. - Небось опять напроказничаешь?
Эмиль снова сунул дудку в рот и стал наигрывать. Он шел, дудел и ду- мал.
- Сам пока не знаю, - под конец сказал он. - Я никогда не знаю напе- ред, что
еще натворю.
* ЖИВ ЕЩЕ ЭМИЛЬ ИЗ ЛЕННЕБЕРГИ! *
Во всей Леннеберге, во всем Смоланде, во всей Швеции и, кто знает, может, на
всем свете никогда не было большего проказника, чем Эмиль, ко- торый в прежние времена
жил на хуторе Каттхульт близ Леннеберги, в про- винции Смоланд. И подумать только!
Ведь именно он, когда вырос, стал председателем муниципалитета. Да-да, он стал председателем
и лучшим пар- нем во всей Леннеберге. Видишь ли, даже самые отчаянные проказники
вы- растают и со временем могут стать полезными людьми. Верно, это хорошо? Ты не
согласен со мной? Да ты, конечно, и сам немало проказничал, а? Ах нет? Неужели я
ошибаюсь?
Мама Эмиля, Альма Свенссон из Каттхульта, писала о всех его проделках в синих
школьных тетрадях, которые прятала в ящике комода. В конце кон- цов их там столько
набилось, что ящик едва выдвигался, так как то одна, то другая тетрадка загибалась
и вставала торчком. Эти синие тетради и по сей день хранятся в том же старом комоде,
все, кроме трех, которые Эмиль однажды, когда ему понадобились деньги, пытался продать
учительнице воскресной школы. Когда же она не захотела их купить, он взял да и смас-
терил из них бумажные кораблики и пустил плавать в хуторской ручей, так что их больше
никто не видел.
Учительница воскресной школы никак не могла понять, зачем ей покупать какие-то
тетради у Эмиля.
- На что они мне? - удивленно спросила она.
- Чтобы читать детям и учить детей не быть такими плохими, как я, - сказал Эмиль.
Уж кто-кто, а Эмиль знал, каким он был озорником, но если когда и за- бывал об
этом, то рядом всегда была Лина, служанка из Каттхульта, кото- рая тут же напоминала
ему, какой он сорванец.
- Что за прок держать тебя в воскресной школе, - твердила она. - С тебя все как
с гуся вода. Нет, не бывать тебе в раю! Разве что там пот- ребовалась бы гроза,
понятно?
Лина хотела сказать, что, где бы ни появлялся Эмиль, там тотчас под- нималась
суматоха, гремел гром и сверкали молнии.
- Сроду не видывала этакого пострела! - вздыхала Лина и брала с собой на пастбище
маленькую Иду, сестренку Эмиля, которая собирала землянику, пока Лина доила хуторских
коров. Ида нанизывала ягоды на соломинку и приносила домой по пять соломинок, густо
усаженных земляникой. А Эмиль выклянчивал у нее всего лишь две соломинки - вот какой
он был великодуш- ный!
Только не думай, что Эмилю хотелось тащиться вместе с Линой и Идой на пастбище.
Как бы не так! Ему по душе было занятие повеселее! Он хватал свои "шапейку" и "ружейку"
и несся с ними прямиком на лужайку, где пас- лись лошади. Там он вскакивал на Лукаса
и мчался во весь опор сквозь за- росли орешника, только земля из-под копыт летела
в разные стороны. "Гу- сары Смоланда идут в атаку..." - вот как называлась эта игра.
Гусаров он видел на снимке в газете и знал, как они скачут верхом.
"Шапейка", "ружейка" и Лукас были, пожалуй, самыми дорогими сокрови- щами Эмиля.
Лукаса Эмиль сам раздобыл на ярмарке в Виммербю после одного из своих лихих приключений.
Потрепанную синюю кепчонку купил ему как-то папа. Ружье было игрушечное - его вырезал
из дерева работник из Катт- хульта, Альфред, потому что он очень любил Эмиля. Вообще-то
Эмиль и сам запросто мог бы выстругать себе ружье. Уж если и был на свете мастак
ре- зать по дереву, так это Эмиль. Да и упражнялся он в этом деле прилежно. И вот
почему. После каждой проделки Эмиля запирали в столярную, и там он обычно стругал
из дерева маленького забавного старичка. Под конец у него набралось триста шестьдесят
девять деревянных старичков. Они целы и по сей день - все, кроме одного, которого
мама Эмиля закопала в землю за кустами смородины: уж больно он был похож на пастора!
"Нельзя выставлять пастора в таком виде", - говорила мама.
