Лина причитала и закатывала глаза.
- Ну, я помогу тебе, - сказал добрый, как всегда, Эмиль.
И всего-то было дела - дотронуться пальцем до ее спины. Он лишь чуть коснулся
ее, как Лина с пронзительным криком рухнула с крыши вниз.
И тут, разумеется, послышался негромкий бац, потому что из бруса кры- ши выскочил
шестидюймовый гвоздь.
Лина лежала в копне соломы со своим зубом - целым и невредимым, а на другом конце
медвежьей жилы болтался огромный гвоздь.
Тут она обрушилась на Эмиля!
- Проказничать да озорничать - на это ты горазд, а зуб вытащить - так не можешь.
Однако даже хорошо, что Лина разозлилась. В гневе она прямиком отпра- вилась
к Ковалю-Пелле. Он зажал ее зуб своими страшенными клещами и - бац - вырвал его.
Лина в ярости выбросила зуб на помойку и пошла домой.
Только не надо думать, что Эмиль все это время прозябал в без- действии. Альфред
улегся спать в траве под грушевым деревом, и от него не было проку. Эмиль отправился
в горницу вместе с маленькой Идой. Он хотел немного поиграть с ней до возвращения
мамы и папы с гостями, кото- рые приедут к ним пить кофе.
- Давай играть. Я буду доктором из Марианнелунда, а ты маленьким больным ребенком,
которого я буду лечить! - предложил Эмиль.
Ида сразу согласилась. Она разделась и легла в постель, а Эмиль ос- мотрел ей
горло, выслушал ее, словом, вел себя как заправский доктор из Марианнелунда.
- А чем я больна? - спросила Ида.
Эмиль задумался. И вдруг его осенило.
- У тебя тиф, - сказал он, - страшная болезнь.
Тут он вспомнил: Креса-Майя говорила, что у больного тифом синеет ли- цо. И дотошный,
как всегда, Эмиль огляделся в поисках краски, которая придала бы лицу сестренки
тифозный вид. На комоде стояла мамина чер- нильница, та самая, которой она пользовалась,
когда запечатлевала про- делки Эмиля в своих синих школьных тетрадях и когда писала
приглашения на чашку кофе. Впрочем, там лежал и черновик приглашения. Прочитав в
нем "Миластиво просим", Эмиль почувствовал гордость за свою маму - мастерицу писать,
да еще так красиво. Не то что этот Адриан из Бакхорвы, который только и смог нацарапать:
"Видил Мидведя".
Маме черновик был больше не нужен. Эмиль скомкал листок в маленький шарик и сунул
его в чернильницу. Когда бумага впитала в себя чернила, он кончиками пальцев выудил
шарик и подошел к Иде.
- Теперь, Ида, ты увидишь, какой этот тиф, - сказал он, и Ида весело хихикнула.
- Зажмурь глаза, чтобы в них не попали чернила, - велел Эмиль и быст- ро выкрасил
лицо сестренки в фиолетовый цвет. Но, осторожный и предус- мотрительный, как всегда,
он не стал красить возле глаз, и там сохрани- лась белизна кожи - два больших белых
круга. От этих белых кругов фиоле- товое лицо Иды приобрело такой жутко болезненный
вид, что Эмиль сам ис- пугался. Маленькая Ида стала похожа на страшную, как призрак,
обезьянку, фотографию которой мальчик видел в книжке "Жизнь животных" [13].
- Уф! - вымолвил Эмиль. - Креса-Майя права: тиф - страшная болезнь!
Как раз в это время Креса-Майя добрела из лесу до Каттхульта и у ка- литки встретила
Лину, которая возвращалась домой от Коваля-Пелле.
- Ну как? - полюбопытствовала КресаМайя. - Все еще болит зуб?
- Откуда мне знать? - ответила Лина.
- Как откуда? Что ты говоришь?
- Ничего про него не знаю. Он валяется на помойке Коваля-Пелле, па- кость этакая.
Надеюсь, он лежит там и болит так, что только стон стоит.
Лина была довольна и совсем уже не походила на булку. Она пошла пока- зывать
дырку от зуба Альфреду, лежавшему под грушевым деревом, а Кре- са-Майя отправилась
в кухню варить кофе. Услышав, что дети в горнице, она захотела поздороваться со
своей любимицей, маленькой Идой.
Но когда Креса-Майя увидела, что ее любимица с иссиня-фиолетовым ли- чиком лежит
в постели на белой подушке, она громко вскрикнула:
- Свят-свят, в наши-то дни...
- Это тиф, - ухмыльнулся Эмиль.
В эту минуту с дороги донесся грохот колес. Из церкви прикатили папа и мама Эмиля
и гости во главе с самим пастором. Когда распрягли лошадей у конюшни, гости в предвкушении
кофе и угощения гурьбой устремились к дому. Но на крыльце возникла Креса-Майя и
закричала исступленно:
- Уезжайте отсюда! Уезжайте отсюда! У нас в доме тиф!
Все замерли в смущении и испуге.
Мама Эмиля спросила:
- Что ты там мелешь? У кого это тиф?
И тут в дверях за спиной Кресы-Майи появилась маленькая Ида с фиоле- товым личиком,
с белыми кругами вокруг глаз и в одной ночной рубашке.
- У меня, - сказала маленькая Ида и восторженно прыснула со смеху.
Все рассмеялись. Все, кроме папы. Он лишь выразительно спросил:
- Где Эмиль?
А Эмиля и след простыл. И пока все пили кофе, Эмиль тоже не показы- вался.
Выйдя из-за стола, пастор пошел на кухню утешать Кресу-Майю. Она си- дела там
злющая-презлющая, потому что тиф оказался ненастоящим. Но тут случилось вот что:
когда пастор утешал Кресу-Майю, он случайно взглянул на связку писем, которую Эмиль
забыл на стуле.
- Нет, просто невероятно! - Пастор ахнул и схватил письмо Адриана из Америки.
- Неужто у вас та самая марка, которую я ищу столько лет!
Пастор собирал марки и знал цену редкостям. Без лишних разговоров он предложил
за марку, наклеенную на письме Адриана, сорок крон.
Папа Эмиля чуть не задохнулся, услыхав о такой баснословной цене. По- думать
только, платить сорок крон за какой-то жалкий клочок бумаги! Он и сердился, и в
недоумении качал головой... Надо же! Этому Эмилю опять по- везло! Покупка старой
бархатной шкатулки оказалась тоже удачной, самой удачной сделкой из всех, какие
Эмиль заключил на аукционе!
- Ведь за сорок крон можно купить полкоровы, - сказал папа с легким упреком.
Тут уж Эмиль не мог промолчать. Он приподнял крышку дровяного ларя, где прятался
все это время, и высунул свою любознательную голову.
- Когда будешь покупать полкоровы, - спросил Эмиль, - ты возьмешь пе- реднюю
часть, что мычит, или заднюю, что бьет хвостом?
- Марш в столярку! - взорвался папа.
И Эмиль отправился в сарай. Но сперва он получил от пастора четыре красивые бумажки
по десять крон каждая. А на следующий день он поскакал в Бакхорву. Он вернул хозяевам
письма и отдал половину вырученных денег, а потом поскакал домой, напутствуемый
добрыми пожеланиями и готовый к новым проделкам.
- Думаю еще поездить по аукционам, - сказал Эмиль, когда вернулся. - Ты как,
папа, не против?
Папа что-то пробормотал в ответ, хотя что именно - никто не расслы- шал.
После того как гости разошлись, Эмиль просидел весь воскресный вечер, как я сказала,
в столярной, строгая своего сто тридцатого старичка. И лишь тогда вдруг вспомнил,
что день был воскресным и, значит, ножом строгать нельзя, потому что это считается
страшным грехом. Нельзя, вер- но, было и зуб рвать, и тем более разукрашивать кого
бы то ни было в фи- олетовый цвет. Эмиль поставил деревянного человечка на полку
рядом с другими. За окном сгущались сумерки. Он сидел на чурбане и раздумывал о
своих проделках. Наконец он сложил ладошки и взмолился:
- Дорогой Боженька, сделай так, чтоб я покончил со своими проказами. Тебя милостиво
просит Эмиль Свенссон из Каттхульта, что в Леннеберге.
И тут же принялся за новые проказы.
ВТОРНИК, 10 АВГУСТА Как Эмиль посадил лягушку в корзинку с кофе и едой, а потом
попал в такую жуткую историю, о которой лучше и не вспоми- нать
В общем-то папе Эмиля можно было и посочувствовать. Если его сынишка заключил
несколько сногсшибательных сделок на аукционе, одну лучше дру- гой, то сам папа
вернулся с одной лишь свиньей. И представляешь, как-то ночью, когда никто не ждал,
это животное принесло одиннадцать маленьких поросят и тотчас сожрало десять из них
- так иногда поступают свиньи. Одиннадцатый поросенок тоже не остался бы в живых,
не спаси его Эмиль. Он проснулся ночью от боли в животе и вышел во двор. Проходя
мимо сви- нарника, он услышал, что молочный поросенок визжит, будто его режут. Эмиль
рванул дверь. В самую последнюю минуту он выхватил маленького по- росеночка у его
свирепой матери. Да, это в самом деле была злая свинья. Но вскоре она заболела какой-то
странной болезнью и на третий день сама сдохла. Бедный папа Эмиля остался лишь с
одним-единственным крошечным заморенным поросенком. Вот и все, чем он разжился на
аукционе в Бакхор- ве. Неудивительно, что папа был мрачный!
- От этой Бакхорвы один убыток да беды, - сказал он маме Эмиля однаж- ды вечером,
когда все укладывались спать. - Какое-то проклятие лежит на всей их скотине, это
ясно.
Эмиль лежал в кровати, когда услышал разговор родителей, и тотчас вы- сунул свой
нос.
- Отдай мне поросеночка, - попросил он. - Мне все нипочем, пусть он даже проклятый.
Но такое предложение пришлось папе не по душе.
- Тебе все дай да подай! - сказал он с горечью. - А мне? Мне, выхо- дит, ничего
не надо?
Эмиль прикусил язык и некоторое время не вспоминал о поросенке. Кста- ти, это
был совсем тощий, крохотный поросенок, кожа да кости, и синий, будто от холода.
"Видно, проклятие высосало из него все соки", - подумал Эмиль.
Ему казалось ужасным, что такое могло случиться с маленьким поросен- ком, который
никому ничего плохого не сделал.
Так же думала и мама Эмиля.
- Бедный маленький заморыш, - сказала она.
Так говорили в Смоланде, когда хотели пожалеть какого-нибудь малыша.
Лина тоже любила животных и особенно жалела этого поросенка.
- Бедный маленький поросенок, - говорила она. - Он, поди, скоро сдох- нет.
И он подох бы непременно, если бы Эмиль не взял его в кухню, не уст- роил бы
ему в корзине постельку с маленьким мягким одеяльцем, не напоил бы молоком из бутылочки
и вообще не стал бы ему вместо родной матери.
Подошел Альфред и, увидев, как Эмиль старается изо всех сил накормить бедняжку,
спросил:
- Что это с поросенком?
- Он проклятый и не хочет есть, - пояснил Эмиль.
- Ишь ты, а на что же он серчает? - спросил Альфред.
Но Эмиль объяснил ему, что поросенок не серчает, а просто он сла- бенький и несчастный,
ведь на нем лежит проклятие.
- Но я во что бы то ни стало это проклятие сниму, - заверил Эмиль. - Поросеночка
я выхожу, это уж точно.
И что правда, то правда, он своего добился! Прошло немного времени, и поросеночек
стал шустрый, словно ящеренок - детеныш ящерицы, - розо- венький, гладенький и кругленький,
словом, такой, какими и должны быть маленькие поросята.
- Глупый маленький заморыш, он, видать, отъелся, - сказала тогда Ли- на. - Глупый
маленький заморыш, - повторила она.
И с этим именем поросенок прожил всю свою жизнь.
- И верно, он отъелся, - сказал папа Эмиля. - Молодчина Эмиль!
Эмиль обрадовался похвале папы и тотчас предусмотрительно спросил:
- Сколько раз мне нужно спасти его, чтобы он стал моим?
В ответ папа только хмыкнул и недовольно взглянул на сына. Эмиль опять прикусил
язык и некоторое время не вспоминал о поросенке.
Заморышу снова пришлось перебираться в свинарник, а этого ему не очень-то хотелось.
Больше всего на свете ему хотелось, как собачонке, ходить по пятам за Эмилем, и
Эмиль позволял ему разгуливать на свободе целые дни.
- Он, наверное, думает, что ты его мама, - сказала маленькая Ида.
Может, Заморыш в самом деле так думал. Едва завидев Эмиля, он мчался к нему со
всех ног, пронзительно визжа и радостно хрюкая. Ему хотелось быть рядом с Эмилем,
но еще больше хотелось, чтобы Эмиль чесал ему спин- ку, и мальчик никогда не отказывал
ему в этом.
- Чесать поросятам спинку я навострился, - говорил Эмиль; он садился на качели
под вишней и долго старательно чесал Заморыша, а тот стоял, закрыв глаза, и негромко
похрюкивал, всем своим видом выражая бла- женство.
Летние дни приходили, летние дни уходили, и вишня, под которой любил стоять Заморыш,
когда ему чесали спинку, постепенно покрывалась ягодами. Время от времени Эмиль
срывал горсть вишен и угощал поросенка. Заморыш очень любил вишни, и Эмиля он тоже
любил. С каждым днем ему становилось все яснее, что поросячья жизнь может быть прекрасна,
если поселиться там, где живет такой вот Эмиль.
Эмиль также с каждым днем все сильней любил Заморыша, и однажды, сидя на качелях
и почесывая поросенка, он подумал о том, как он его любит и кого на свете он вообще
любит.
"Во-первых, Альфреда, - решил он. - Потом Лукаса, а потом уже Иду и Заморыша...
считай, обоих одинаково... ой, я ведь забыл маму, ясное де- ло, маму... а потом
Альфреда, Лукаса, Иду и Заморыша".
Он нахмурил брови и продолжал размышлять: "А папу с Линой? По правде сказать,
иной раз я люблю папу, а иной раз - нет. А про Лину я и сам не знаю, то ли люблю
ее, то ли нет... Она вроде кошки, бродит тут повсюду".
Конечно, Эмиль не переставал проказничать и почти каждый день исправ- но сидел
в столярной, о чем свидетельствуют записи в синих школьных тет- радях тех времен.
Но летом, в самую страду, маме было все время некогда, и поэтому иногда в тетрадях
лишь значилось, что "Эмиль в столярке" - без всяких объяснений, за что и почему.
А между тем теперь, когда Эмиля отправляли в заточение, он брал с со- бой и Заморыша.
Ведь в обществе маленького забавного поросенка время пролетало быстрее, да и не
мог же Эмиль, в самом деле, только и делать, что вырезать деревянных старичков.
Для разнообразия он взялся обучать Заморыша всяким трюкам. Пожалуй, ни одному человеку
во всей Леннеберге никогда не снилось, что обыкновенный смоландский поросенок может
обу- читься таким штукам. Эмиль учил его в строжайшей тайне, и Заморыш ока- зался
необыкновенно понятливым. Поросенок был всем очень доволен: ведь когда он учился
чему-нибудь новенькому, он получал от Эмиля разные ла- комства. А в потайном ящике
за столярным верстаком у мальчика был целый склад сухарей, печенья, сушеных вишен
и прочих припасов. И понятно - ведь Эмиль не мог знать заранее, когда угодит в столярную,
а сидеть там да голодать ему не хотелось.
- Тут нужна хитрость, - объяснил Эмиль Альфреду и Иде. - Дашь поро- сенку горсточку
сушеных вишен - и обучай его чему угодно.
И вот однажды субботним вечером в беседке, окруженной кустами сирени, Эмиль продемонстрировал
им трюки Заморыша, которым он его тайно обучил. Их еще до сих пор никто не видел.
Для Эмиля и Заморыша поистине настал миг торжества. Альфред с Идой сидели на скамейке
и удивленно таращили глаза: поразительно ловким оказался этот Заморыш! Другого такого
поро- сенка они в жизни не видели. Он красиво садился, словно собачонка, когда Эмиль
говорил "Сидеть!", и лежал как мертвый, когда Эмиль говорил "Зам- ри!". Протягивал
правое копытце и кланялся, когда получал сушеные вишни.
