- Теперь в свинарнике два поросенка, - сказал он. - Можешь заколоть одного, но
смотри не ошибись!
Грудь Эмиля распирала ярость, которая иногда находила на него, и он даже забыл
о том, что говорит с отцом. Ведь ужасно было купить жизнь За- морышу, убив другого
несчастного поросенка. Но лучшего выхода Эмиль не видел. Иначе отец, который не
признавал, что поросенок может быть для забавы, не оставит Заморыша в покое.
Два дня Эмиль не заглядывал в свинарник, предоставив Лине носить корм обоим поросятам.
На третий день он проснулся в кромешной тьме, услыхав страшный поросячий визг. Поросенок
визжал громко и пронзительно, будто под ножом, потом внезапно наступила тишина.
Эмиль подышал на заиндевевшее стекло, так что образовался глазок, и стал смотреть
во двор. Он увидел, что возле свинарника горит фонарь и движутся тени. Он понял,
что поросенок уже мертв, а Лина собирает кровь. Потом Альфред с папой ошпарят поросенка
кипятком и, сбрив щетину, разде- лают тушу. Затем явится Креса-Майя, и вместе с
Линой они будут мыть и полоскать в прачечной поросячьи кишки. Конец бастефальскому
поросенку, которого купил Эмиль!
- Вот тебе и "заколю я поросенка, он визжать начнет от боли... ", - пробормотал
Эмиль. Он снова забрался в кровать и долго плакал.
Но так уж устроен человек, что он забывает свои огорчения, - таков был и Эмиль.
Сидя в полдень в свинарнике и почесывая Заморыша, Эмиль за- думчиво сказал:
- Ты жив. Заморыш! Вот как устроено на свете. Ну, да ты жив!
Эмиль хотел забыть бастефальского поросенка. И когда на другой день Креса-Майя
с Линой сидели на кухне и без устали резали сало для засола, мама Эмиля размешивала
колбасный фарш, варила пальты, хлопотала над рож- дественским окороком и укладывала
его в особый рассол, Лина пела "Веет хладом, хладом веет с моря...", а Креса-Майя
рассказывала о том, что на пасторском чердаке водятся привидения без головы, Эмиль
уже блаженство- вал. Он больше не думал о бастефальском поросенке, а только о том,
что скоро Рождество, и о том, как хорошо, что наконец-то выпал снег.
- Вьется, сыплет белый снег, все дорожки заметая, - сказала маленькая Ида, потому
что так говорят в Смоланде, когда разыгрывается пурга.
А снег в самом деле шел. День клонился к вечеру, снегопад усиливался, потом задул
ветер, и поднялась такая метель, что, выглянув за дверь, с трудом можно было разглядеть
скотный двор.
- Похоже, быть буре, - сказала КресаМайя, - как я домой-то попаду?
- Останешься ночевать, - успокоила ее мама Эмиля. - Можешь спать вместе с Линой
в кухне на диване.
- Да, но будь добра, лежи тихонько, как дохлый поросенок, потому что я боюсь
щекотки, - попросила Лина старушку.
За ужином Альфред пожаловался на свой палец.
- Болит! - сказал он.
Мама Эмиля размотала тряпицу, желая посмотреть, что с пальцем и поче- му он не
зажил.
Зрелище, которое представилось ее глазам, было не из отрадных: рана не затянулась,
палец покраснел, нагноился и распух. А от пальца к за- пястью шли короткие красные
полоски.
У Кресы-Майи загорелись глаза.
- Заражение крови, - сказала она. - Опасное дело.
Мама Эмиля наложила на руку Альфреда повязку, смоченную раствором су- лемы.
- Если до утра не станет легче, лучше тебе съездить к доктору в Мари- аннелунд,
- сказала она.
Никто не припомнит такого снегопада и такой бури, какая бушевала в ту ночь над
Смоландом. И когда наутро обитатели Каттхульта проснулись, весь хутор, казалось,
утопал в огромном мягком белом сугробе. А буря не ути- хала. Шел снег и дул ветер,
так что на двор носа было не высунуть; в трубе завывала вьюга: "У-у, у-у!" Никто
никогда ничего подобного не ви- дывал и не слыхивал!
- Придется Альфреду целый день разгребать снег, - сказала Лина. - А может, и
не надо этого делать - все равно зря.
Но Альфред не убирал снег в тот день. Его место за столом пустовало, и о нем
не было ни слуху ни духу. Эмиль забеспокоился. Надев кепчонку и теплое сермяжное
пальтишко, он собрался выйти. Мальчик разгреб снег у кухонных дверей и быстро проложил
себе дорогу к людской, которая находи- лась бок о бок со столярной.
Лина увидела Эмиля через кухонное окно и приветливо кивнула головой.
- Хорошо, Эмиль, ты сделал, что расчистил дорожку, - сказала она. - Теперь можешь
быстро добежать до столярки. Ведь никто не знает, когда тебе снова придется там
сидеть.
Глупая Лина, она не понимала, что Эмиль пробирался к Альфреду!
В людской было холодно, когда туда вошел Эмиль: Альфред не затопил печь. Он лежал
на своем деревянном диване и не хотел вставать. Есть он тоже не хотел. Он сказал,
что вроде не голоден. Тут Эмиль еще больше за- беспокоился. Уж если Альфред не хочет
есть, значит, стряслось что-то серьезное.
Эмиль принес дрова и затопил печь, а потом побежал за мамой. Она тут же пришла;
собственно говоря, пришли все - и папа, и Лина, и КресаМайя, и маленькая Ида, потому
что теперь все всполошились.
Бедный Альфред, он лежал и моргал глазами. Он был горячий, как печка, и все равно
его знобило. Красные полосы на руке продвинулись далеко, почти к плечу, - страшно
было смотреть.
Креса-Майя озабоченно покачала головой:
- Как дойдут они до сердца, эти полоски, тогда конец, тогда он пом- рет.
- Тише, - приказала мама Эмиля, но не такто легко было утихомирить Кресу-Майю.
Она знала по меньшей мере полдюжины людей в одном только Леннебергском приходе,
которые умерли от заражения крови, и добросовест- но их перечислила.
- Но это вовсе не значит, что мы должны сидеть сложа руки, - добавила она.
Она думала, что Альфреду полегчает, если взять клок его волос и лос- кут рубашки
и зарыть их в полночь к северу от дома, а потом прочитать какое-нибудь хорошее заклинание.
Она знала только одно:
- Тьфу и еще раз тьфу, пришло от сатаны - к сатане и уйди, да будет так, тьфу
и еще раз тьфу!
Но папа Эмиля сказал, что вполне достаточно того заклинания, вернее, ругательства,
которое произнес Альфред, когда порезал большой палец. И если Кресе-Майе нужно что-нибудь
зарыть к северу от дома в такую погоду, среди ночи, то пусть она делает это сама.
Креса-Майя зловеще покачала головой:
- Да уж будь что будет, ох-ох-ох!
Эмиль пришел в бешенство:
- Что это за бабье хныканье! Альфред скоро поправится, понятно тебе?
Тут Креса-Майя пошла на попятный:
- Ну да, миленький Эмиль, он поправится, конечно, поправится! - И она похлопала
Альфреда по плечу, громогласно подтвердив: - Конечно, ты поп- равишься, Альфред,
уж я-то знаю! - Но тут же, взглянув на дверь людской, она пробормотала про себя:
- Хотя непонятно, как они смогут протащить гроб через такую узкую дверь!
Услыхав это, Эмиль заплакал. В страхе он схватил отца за рукав пальто:
- Мы должны отвезти Альфреда к доктору в Марианнелунд, как сказала мама.
Тут мама и папа Эмиля как-то странно поглядели друг на друга. Они знали, что
в такой день ни за что на свете нельзя было попасть в Мариан- нелунд. Они были совершенно
беспомощны, но признаться в этом Эмилю, да еще когда он стоял рядом с ними такой
убитый, было тяжело. Ведь и папе с мамой очень хотелось помочь Альфреду, да только
они не знали как. И что ответить Эмилю, они тоже не знали. Папа, не вымолвив ни
слова, вышел из людской. Но Эмиль не сдавался. Куда бы ни шел отец, он следовал
за ним по пятам: плакал, просил, кричал, грозил, а потом принялся дерзить. Он просто
ума лишился! И подумать только, отец не сердился, а лишь тихо го- ворил:
- Ничего не выйдет, Эмиль, ты же знаешь, что ничего не выйдет!
Лина ревела на кухне во весь голос, причитая:
- А я-то думала, что к весне мы поженимся, а теперь прости-прощай свадьба, помрет
теперь мой Альфред! И останусь я век вековать с четырьмя простынями и целой дюжиной
полотенец, да, хорошенькое дело!
Эмиль наконец понял, что помощи ждать неоткуда. Тогда он пошел назад в людскую.
Он просидел с Альфредом целый день - это был самый длинный день в жизни Эмиля. Альфред
лежал в забытьи. Только иногда он поднимал веки и говорил:
- А ты тут, Эмиль!
Эмиль смотрел, как за окошком бушует метель, и ненавидел ее так горя- чо, что
его ненависть могла бы растопить снега во всей Леннеберге и во всем Смоланде. "Видно,
засыплет снегом весь белый свет", - думал Эмиль, поскольку снег все падал и падал.
Зимние дни коротки, хотя тому, кто так ждет, как ждал Эмиль, они ка- жутся длинными.
Незаметно начало смеркаться, а потом и совсем стемнело.
- А ты тут, Эмиль! - снова сказал Альфред, но ему все труднее было говорить.
Мама Эмиля принесла мясной суп и заставила Эмиля поесть. Она пыталась накормить
и Альфреда, но он не хотел есть. Вздохнув, мама ушла.
Поздним вечером пришла Лина с наказом от мамы: Эмилю пора ложиться спать. И как
только такое могло прийти людям в голову!
- Я буду спать на полу рядом с Альфредом, - заявил Эмиль.
Так он и сделал.
Он приволок себе старый матрас и лошадиную попону - больше ему ничего было не
нужно. Он вообще не мог спать. Он лежал без сна и смотрел, как угли опадают в печи,
слушал, как тикает будильник и как порывисто дышит, а порой и стонет Альфред. Видимо,
время от времени Эмиль впадал в дремо- ту, но всякий раз, вздрогнув, просыпался.
Горе жгло его душу. Проходила ночь, и он все острее чувствовал, как все скверно,
а скоро будет уже слишком поздно, на веки вечные поздно - изменить что-либо будет
уже нельзя.
И вот, когда часы показывали четыре утра, Эмиль понял, что ему надо делать. Он
отвезет Альфреда к доктору в Марианнелунд, или пусть и он сам, и Альфред погибнут
в дороге.
"Нечего тебе лежать тут в постели и умирать, Альфред, нечего!
Он не произнес эти слова вслух, он только подумал. Но как он это по- думал! И
тут же принялся за дело. Главное - уехать прежде, чем кто-ни- будь проснется и помешает
ему. В запасе у него был час времени до того, как Лина поднимется доить коров. За
этот час все и надо провернуть!
Никто не знает, как тяжело было Эмилю в тот час и как он надрывался. Надо было
выкатить из сарая сани, вывести из конюшни и запрячь Лукаса. Альфреда надо было
вытащить из кровати и отвести к саням. Последнее было самым трудным. Бедный Альфред
ковылял, тяжело навалившись на Эмиля. А когда ему наконец удалось добрести до саней,
он упал как подкошенный на разостланные овчины и лежал, не подавая никаких признаков
жизни.
Эмиль укутал Альфреда так, что торчал только кончик его носа, сам уселся на козлы,
натянул вожжи и стал понукать Лукаса: пора было тро- гаться в путь. Но Лукас повернул
голову и недоверчиво взглянул на Эмиля. Ведь это же неслыханно глупая выдумка -
пуститься в путь в такую метель, неужто Эмиль этого не понимает?
- Теперь решаю я, - сказал Эмиль, - а потом все будет зависеть от те- бя, Лукас!
В кухне зажегся свет - значит, Лина уже встала. Еще минута - и будет поздно.
Но Эмиль с лошадью и санями все же незаметно миновал хуторские ворота и сквозь снег
и ветер выехал на проселочную дорогу.
Ой, как бушевала буря! Снег облеплял уши и забивал глаза, так что Эмиль ничего
не видел, а ему хотелось по крайней мере различать дорогу. Он вытирал лицо рукавицей,
но по-прежнему не видел дороги, хотя к саням были прикреплены два фонаря. Дороги
вообще не было, был только снег. Но Лукас много раз бывал в Марианнелунде. И может,
в глубине своей лошади- ной памяти он примерно знал, куда ехать.
Лукас был жилист и вынослив - с таким конем в самом деле можно было пускаться
в путь и в метель. Шаг за шагом тащил он сани через сугробы. Ехали они медленно,
иногда чуть не опрокидывались, когда сани натыкались на какуюнибудь преграду, но
все же мало-помалу продвигались все ближе и ближе к Марианнелунду. Частенько Эмилю
приходилось соскакивать на дорогу и разгребать снег. Эмиль был сильный, словно маленький
бычок, и в ту ночь он убирал снег с таким рвением, что никогда этого не забудет.
- Становишься сильным, если это необходимо, - объяснял он Лукасу.
И в самом деле Эмиль стал сильнее, и первые полмили [17] дело спори- лось, но
потом стало трудно, да, потом стало ужасно трудно. Эмиль устал, лопата казалась
страшно тяжелой, и он не мог больше как следует разгре- бать снег. Он закоченел,
в сапоги его набился снег, пальцы ныли от холо- да, да и уши тоже, несмотря на шерстяную
шаль, которую он повязал поверх кепчонки, чтобы не отморозить уши. Все это было
в самом деле невыносимо, и постепенно мужество стало ему изменять. Подумать только,
а что, если папа был прав, когда сказал: "Ничего не выйдет, Эмиль, ты же знаешь,
что ничего не выйдет! "
Лукас тоже утратил силы и весь свой пыл. Все труднее и труднее стано- вилось
ему вытаскивать сани, когда они застревали. А под конец случилось то, чего все время
боялся Эмиль. Сани внезапно рухнули вниз, и Эмиль по- нял, что они очутились в канаве.
Они и в самом деле очутились в канаве. Да там и застряли. И как Лукас ни надрывался,
как ни тянул сани и как ни тянул и ни толкал их Эмиль - у него даже кровь пошла
из носа, - ничего не помогло: сани как стали, так и остались стоять.
Тут Эмилем овладела такая ярость, он так разозлился и на снег, и на сани, и на
канаву, и на все, вместе взятое, будто лишился рассудка. Он поднял вой, похожий,
должно быть, на вой первобытного человека. Лукас испугался, Альфред, быть может,
тоже, но в нем не было заметно никаких признаков жизни. Внезапно Эмилю стало страшно.
- Ты жив еще, Альфред? - боязливо спросил он.
- Не-ет, я, верно, уже умер, - хриплым, странным и каким-то страшным, не своим
голосом ответил Альфред.
Тут вся злость в Эмиле прошла, и осталось только горе. Он почувстовал себя таким
одиноким! Хотя там, в санях, и лежал Альфред, мальчик был совсем один, и некому
было ему помочь. Эмиль не знал, что ему теперь де- лать. Охотнее всего он лег бы
в снег и заснул, чтобы ничего больше не видеть.
Неподалеку у дороги стояла усадьба, которую Эмиль называл "Блины". И вдруг он
увидел, что на скотном дворе светится огонек. В душе у него за- теплилась маленькая
надежда.
- Я схожу за помощью, Альфред, - сказал он.
Альфред не ответил, и Эмиль пошел. Он пробивался сквозь глубокие суг- робы, и
когда ввалился на скотный двор, то походил на снежную бабу.
На скотном дворе был сам хозяин "Блинов". И он очень удивился, увидев в дверях
мальчишку из Каттхульта, засыпанного снегом, залитого кровью, капавшей из носа,
и слезами. Да, Эмиль плакал, он не мог удержаться, он знал, какого труда ему будет
стоить заставить хозяина "Блинов" выйти в метель на дорогу. Он был строптив, этот
"блинопек", но все-таки понял: помочь Эмилю необходимо - и отправился с лошадью,
веревкой, разными инструментами и вытащил сани из канавы, хотя все время что-то
злобно бормотал про себя.
