Углубившись в свои мысли, я тихо брел по извилистой тропинке в саду среди роз.
Вдруг я поднял глаза. Передо мной на дорожке стоял... кто бы вы думали? Бенка. Нет,
это был не Бенка. Передо мной стоял мальчик с такими же темно-каштановыми волосами,
как у Бенки, и такими же карими глазами.
- Кто ты? - спросил я. - Юм-Юм, - ответил он.
И тут я увидел, что он не очень похож на Бенку. Он как-то серьезнее и, видимо,
добрее Бенки. Бенка, конечно, тоже добрый, как и я, то есть в меру, но нам обоим
случалось погорячиться и даже подраться друг с дружкой. Случалось нам и злиться
друг на друга, хотя потом мы снова мирились. А вот с Юм-Юмом и подраться было никак
нельзя.
- Знаешь, как меня зовут? - спросил я. - Думаешь, Буссе? Совсем нет, меня так
звали раньше.
- Я знаю, что тебя зовут Мио, - ответил Юм-Юм. - Наш король послал гонцов по
всей стране, и они возвестили, что Мио вернулся домой.
Подумать только! Как обрадовался мой отец, когда нашел меня. Он даже велел оповестить
об этом всех жителей своего королевства.
- А у тебя есть отец, Юм-Юм? - спросил я, изо всех сил желая, чтобы у него был
отец.
- Конечно есть, - ответил Юм-Юм. - Мой отец - королевский садовник. Пойдем, посмотришь,
где я живу.
И Юм-Юм побежал впереди по извилистой тропинке в самый отдаленный уголок сада.
Там стоял крохотный белый домик с соломенной крышей, точь-в-точь как в сказках.
Стены его и крыша так густо поросли розами, что домика почти не было видно. Окошки
были раскрыты настежь, и белые птицы то влетали в домик, то вылетали оттуда. Возле
домика стоял стол со скамейкой, а позади виднелись ульи с пчелами. Кругом росли
тополя и ивы с серебристой листвой. Из кухни послышался чей-то голос.
- Юм-Юм, ты не забыл про ужин? - То был голос его матери.
Она вышла на крыльцо, улыбаясь. И я увидел, что она очень похожа на тетушку Лундин,
только чуть моложе. Глубокие ямочки на круглых щеках были совсем как у тетушки Лундин,
и она взяла меня за подбородок, ну точь-в-точь как тетушка Лундин.
- Добрый, добрый день, Мио! Хочешь поужинать вместе с Юм-Юмом?
- С удовольствием, - ответил я, - если только не доставлю вам хлопот.
Она сказала, что для нее это приятные хлопоты. Юм-Юм и я сели за стол возле домика,
а его мама вынесла большое блюдо блинов, клубничное варенье и молоко. Мы с Юм-Юмом
наелись так, что чуть не лопнули. Под конец мы только глазели друг на друга и смеялись.
Как я радовался, что у меня есть Юм-Юм!
Вдруг подлетела белая птица и отщипнула кусочек блина с моей тарелки, и нам стало
еще веселее.
Тут мы увидели, что к нам направляется мой отец. Заметив меня, король остановился.
- Мио, мой Мио, я вижу, тебе весело, - сказал отец.
- Да, простите! - извинился я, думая, что, может, королю, как дяде Сикстену и
тете Эдле, не нравится, когда громко смеются.
- Смейся на здоровье, - ответил отец. Потом он повернулся к садовнику и сказал:
- Мне нравится пение птиц, нравится перезвон моих серебристых тополей, но больше
всего люблю я слушать смех сына в моем саду.
И тут я впервые понял: мне нечего бояться отца. Что бы я ни сделал, он только
посмотрит на меня своими добрыми глазами, вот как сейчас, когда он стоит, опираясь
на плечо садовника, а белые птицы кружат над его головой. И когда я понял это, то
страшно обрадовался и, запрокинув голову, безудержно захохотал, так что даже птицы
всполошились.
Юм-Юм, наверное, думал, что я все еще смеюсь над птицей, которая стащила кусочек
блина с моей тарелки, и тоже залился хохотом. Наш смех заразил моего отца, папу
и маму Юм-Юма. Не знаю, чему уж они смеялись, я-то от всей души радовался тому,
что у меня такой добрый отец...
Насмеявшись вдоволь, мы с Юм-Юмом побежали в сад и начали кувыркаться на полянках
и играть в прятки среди розовых кустов. В саду было столько тайников, что и десятой
их доли в парке Тегнера хватило бы нам с Бенкой по горло. Вернее, Бенке хватило
бы. Ведь ясно, что мне-то не придется искать тайники в парке Тегнера.
Смеркалось. Над садом опустилась легкая голубая дымка. Белые птицы угомонились,
спрятавшись в своих гнездах. Серебристые тополя перестали звенеть. В саду воцарилась
тишина. Только на верхушке самого высокого тополя сидела большая черная птица и
пела. Она пела лучше всех белых птиц, вместе взятых, и мне казалось, что она поет
только для меня. Но в то же время мне хотелось заткнуть уши и не слушать птицу:
ее пение нагоняло на меня тоску.
- Вот уж вечер, а скоро и ночь, - сказал Юм-Юм. - Мне пора домой.
- Постой, не уходи, - попросил я. Мне не хотелось оставаться наедине с этой загадочной
птицей. - Юм-Юм, кто это? - показал я на черную птицу.
- Не знаю, я зову ее птицей Горюн, раз она вся черная, словно в трауре, а поет
так печально. Но, может, ее зовут иначе.
- Не очень-то она мне по душе, -признался я. . -А я ее люблю, - сказал Юм-Юм,
- у нее такие добрые глаза. Спокойной ночи, Мио! - Он попрощался со мной и убежал.
Не успели мы выйти из сада, как птица взмахнула большими черными крыльями и взмыла
ввысь.
И мне показалось, будто на небе зажглись три маленькие звездочки.
Мирамис
Интересно, что сказал бы Бенка, если бы увидел мою белую лошадь, мою Мирамис
с золотой гривой и с золотыми копытами?
Мы с Бенкой страшно любим лошадей. Когда я жил на улице Упландсгатан, моими друзьями
были не только Бенка и тетушка Лундин. Я чуть не забыл еще об одном друге. Его звали
Калле-Щеголь, то был старый ломовик с пивоваренного завода.
Несколько раз в неделю, по утрам, в магазин на Упландсгатан привозили пиво. Когда
я шел в школу, я всякий раз выкраивал несколько минут, чтобы хоть немного поболтать
с Калле-Щеголем. То был добрый старый конь, и я припасал для него кусочки сахара
и корки хлеба. Бенка делал то же самое, ведь он не меньше меня любил Калле. Он говорил,
что Калле - его конь, а я - что он мой; иногда мы даже ссорились из-за Калле. Но
когда Бенка не слышал, я шептал на ухо Калле: "Ведь ты мой". И Калле-Щеголь понимающе
косился в мою сторону. Ну зачем Бенке еще лошадь, ведь у него были мама, папа и
все, что душе угодно. А если честно, Калле-Щеголь принадлежал вовсе не нам, а пивоварне.
Мы только воображали, будто он наш. Правда, временами я сам верил в это.
Иной раз, заболтавшись с Калле, я опаздывал в школу, а когда учительница спрашивала
меня, почему я не пришел вовремя, я не знал, что ответить. Ведь не скажешь же учительнице,
что просто-напросто заговорился со старым конем. Когда по утрам повозка с пивом
слишком долго не появлялась, мне приходилось бежать в школу, так и не повидавшись
с Калле-Щеголем. Я злился на кучера за то, что он такой нерасторопный. Сидя за партой,
я крутил в кармане кусочки сахара и горбушку хлеба, я скучал по Калле и думал, что
пройдет еще несколько дней, прежде чем я его увижу. Тогда учительница спрашивала:
- Что ты, Буссе, сидишь и вздыхаешь? Что случилось?
Я молчал, да и что я мог ответить? Разве могла понять учительница, как я сильно
любил Калле?
Сейчас Калле целиком достался Бенке. Ну и правильно! Пусть Калле-Щеголь утешает
Бенку, раз меня нет.
А у меня есть Мирамис с золотой гривой. И досталась она мне нежданно-негаданно.
Однажды вечером, когда мы с отцом болтали и строили планеры - ну так же, как
Бенка со своим отцом, - я рассказал отцу про Калле.
- Мио, мой Мио! - спросил отец. - Ты любишь лошадей?
- Ну да, - ответил я как можно равнодушнее, чтобы отец не подумал, будто мне
чего-то не хватает.
На другое утро, гуляя с отцом по саду, я увидел, как навстречу мне среди розовых
кустов скачет белая лошадь. Никогда я не видел такого красивого галопа. Золотая
грива развевалась по ветру, золотые копыта сверкали на солнце. Лошадь мчалась прямо
на меня и весело ржала. Мне никогда еще не приходилось слышать такого буйного ржанья.
Чуть-чуть струсив, я пугливо прижался к отцу. Но отец твердой рукой ухватил лошадь
за золотую гриву, и она стала как вкопанная. Потом она ткнулась мягким носом в мой
карман, надеясь найти там сахар. Точь-в-точь как это делал Калле-Щеголь. К счастью,
у меня в кармане завалялся кусочек сахара. Видно, по старой привычке я сунул его
в карман. Лошадь нашла его и, хрустя, съела.
- Мио, мой Мио! - сказал отец. - Это твоя лошадь, и зовут ее Мирамис.
О моя Мирамис! Я полюбил тебя с первого взгляда. Обойди хоть весь свет, прекраснее
лошади не сыщешь. И она ни капельки не напоминала старого, измученного работягу
Калле. По крайней мере, я не находил никакого сходства, пока Мирамис не подняла
свою красивую голову и не посмотрела на меня. Тогда я видел, что у нее точно такие
же глаза, как у Калле. Преданные-преданные глаза, как у всех лошадей.
Никогда в жизни мне не приходилось ездить верхом. А тут отец посадил меня на
Мирамис. - Не знаю, сумею ли я.
- Мио, мой Мио! - сказал отец. - Разве у тебя не мужественное сердце?
Едва я тронул поводья, как мы понеслись по саду под кронами тополей, и серебристые
листья их застревали в моих волосах.
Я скакал все быстрее, быстрее и быстрее, Мирамис перемахивала через самые высокие
кусты роз. Только раз она едва коснулась живой изгороди, и облако розовых лепестков
взметнулось за нами.
Тут в саду появился Юм-Юм. Увидев меня верхом, он захлопала ладоши и закричал:
- Мио скачет на Мирамис! Мио скачет на Мирамис!
Я придержал лошадь и спросил Юм-Юма, не хочет ли он прокатиться. Еще бы не хотеть!
Он тут же вскочил на лошадь и уселся позади. И. мы поскакали по зеленым лугам, которые
раскинулись за садом роз. В жизни не испытывал я ничего подобного!
Королевство моего отца велико. А Страна Дальняя самая большая среди его владений.
Она простирается на восток и на запад, на север и на юг. Остров, на котором возвышается
замок короля, называется Островом Зеленых Лугов.
- По ту сторону фьорда, за горами лежит Страна Заморская и Страна Загорная. Это
тоже королевство твоего отца! - крикнул мне Юм-Юм, когда мы мчались по зеленым лугам.
Кругом было так красиво. Мягкая сочная трава, пестрые цветы, а на изумрудно-зеленых
холмах пасутся белые пушистые ягнята. И пастушок наигрывает на флейте какой-то чудесный
напев. Мне показалось, будто я слышал его раньше, только не припомню где. Во всяком
случае не на улице Упландсгатан, это уж точно.
Я остановил лошадь, и мы разговорились. Пастушка звали Нонно. Я спросил, не даст
ли он поиграть мне на флейте. Он не только дал поиграть, но и научил меня своему
напеву
- Хотите, я вырежу вам по флейте? - спросил он. Нечего и говорить, как нам этого
хотелось. Неподалеку бежал ручей. Плакучая ива раскинула над ним свои ветви. Мы
уселись на берегу, болтали ногами в воде, а Нонно мастерил нам флейты. Нонно сказал,
что напев его флейты - самый древний в мире. Пастухи наигрывали его на пастбищах
уже много-много тысяч лет назад.
Мы поблагодарили Нонно за флейты и за то, что он научил нас играть старинный
напев. Потом, вскочив на лошадь, поскакали дальше. И долго-долго еще слышались затихающие
звуки флейты, на которой Нонно наигрывал старинный пастуший напев.
- Будем беречь эти флейты, - сказал я Юм-Юму. - Если кто-нибудь из нас попадет
в беду, пусть сыграет на флейте пастуший напев.
Тут Юм-Юм обхватил меня сзади руками, чтобы не свалиться с лошади, и сказал:
- Да, мы будем беречь эти флейты. Если услышишь мою флейту, знай, я зову тебя.
- Хорошо, - ответил я. - А когда ты услышишь мою флейту, тоже знай: теперь я
зову тебя. - Да, - сказал Юм-Юм.
И я подумал, что теперь он мой лучший друг. Конечно, если не считать отца. Моего
отца я любил больше всех на свете. А Юм-Юм мой сверстник и лучший друг, раз уж я
не могу больше видеться с Бейкой.
Вот здорово! У меня есть отец, Юм-Юм, Мирамис, и я, как вольный ветер, могу летать
по холмам и лугам. Не мудрено, что от такого счастья голова идет кругом.
- А как попасть в Страну Заморскую и Страну Загорную? - спросил я Юм-Юма. - Через
мост Утреннего Сияния, - ответил он. - Где же этот мост? - поинтересовался я. -
Сейчас увидишь, - сказал Юм-Юм. И вправду, вскоре мы увидели мост. Он был такой
громадный и длинный, что казалось, конца и края ему нет. Мост весь сверкал в сиянии
солнца, он словно был выткан из золотых солнечных лучей.
- Это самый большой мост в мире, - сказал Юм-Юм. - Он соединяет Остров Зеленых
Лугов со Страной Заморской. Но по ночам король велит разводить его, чтобы мы могли
спокойно спать на Острове Зеленых Лугов.
- Это почему? - спросил я. - Кто может нагрянуть к нам ночью?
- Рыцарь Като!
Едва он произнес эти слова, как в полях дохнуло холодом, а Мирамис задрожала.
В первый раз услышал я о рыцаре Като и громко повторил:
- Рыцарь Като!
И мороз пробежал у меня по коже при этих словах.
- Жестокий рыцарь Като, - добавил Юм-Юм.
Мирамис тревожно заржала, и мы умолкли. Конечно, нам очень хотелось промчаться
по мосту Утреннего Сияния, но ведь я не спросил разрешения у отца. Поэтому мы повернули
обратно, в сад. Так закончилось наше первое путешествие. В тот день мы еще долго
мыли и чистили Мирамис, расчесывали ее золотую гриву, трепали по холке, угощали
сахаром и хлебом, которые дала нам мама Юм-Юма.
В саду мы с Юм-Юмом построили шалаш. Мы забирались туда и ели всякую вкуснятину.
А больше всего нам нравились тоненькие блины с сахарным песком. Объедение, да и
только. Бенкина мама тоже пекла блины, и мне иногда случалось их пробовать. Но блины,
которые пекла мама Юм-Юма, были куда вкуснее. Бенка часто рассказывал мне о том,
как он строил шалаши на даче в Ваксхольме. Вот хорошо бы написать ему и рассказать
о нашем с Юм-Юмом шалаше. "Красота, какой я шалаш себе отгрохал здесь, в Стране
Дальней", - написал бы я ему. Да, красота!
Нравится ли музыка звездам?
На другой день мы снова поскакали в гости к Нонно. Сперва мы не могли его найти.
Но потом из-за холма до нас донеслись звуки его флейты. Сидя на траве, Нонно наигрывал
свой напев, а его овцы мирно щипали траву.
Увидев нас, он отнял флейту от губ и сплюнул, потом рассмеялся и сказал: - А
вот и вы.
Видно было, что он обрадовался нам. Мы достали свои флейты и стали играть втроем.
До чего же чудесно у нас получалось, я даже не мог понять, как это мы научились
играть так красиво.
- Жаль, что никто не слышит, как мы играем, - вздохнул я.
- Нас слушают травы, - сказал Нонно. - И цветы, и ветры. Нас слушают деревья.
Посмотри, как притихли плакучие ивы, склонившись над ручьем.
