Вот почему горевали люди в маленьких домиках на Острове Зеленых Лугов, в Стране
Заморской, по ту сторону фьорда и в Стране Загорной. Они горевали о детях, своих
детях. Даже лошадям в Дремучем Лесу было о ком горевать, и они плакали кровавыми
слезами, когда слышали имя разбойника.
Рыцарь Като! Как я боялся его! Как боялся! Но, стоя здесь, в этой комнате, и
слушая песню птицы Горюн, я вдруг понял, зачем скакал Дремучим Лесом нынче ночью.
За Дремучим Лесом начинались земли Страны Чужедальней. Туда-то мне и надо. Туда-то
мне и надо, чтобы сразиться с рыцарем Като, хотя я так боялся его, так боялся! Глаза
мои наполнялись слезами, лишь только я представлял, что меня ждет.
Женщина снова принялась ткать. Не обращая внимания ни на Юм-Юма, ни на меня,
она вполголоса напевала под стук станка все ту же монотонную песню:
Месяца бледного луч,
Месяца бледного луч, сердца алая кровь...
- Юм-Юм, - сказал я. И голос мой как-то странно. - Юм-Юм, я отправляюсь Чужедальнюю.
- Знаю, - ответил Юм-Юм. Ну и удивился же я!
- Как ты узнал? - спросил я.
- Ты так мало знаешь, Мио! - сказал Юм-Юм.
- А ты, ты знаешь, верно, все? - спросил я.
- Да, знаю, - ответил Юм-Юм. - Я уже давно знаю, что тебе предназначено отправиться
в Страну Чужедальнюю. Все это знают.
- Все это знают?
- Да, - сказал Юм-Юм. - Птица Горюн знает. Ткачиха знает. Белоснежные лошади
знают. Весь Дремучий Лес знает: деревья шепчут про это, и травы, и цветущие яблони
- все это знают.
- Да ну! - удивился я.
- Каждый пастух на Острове Зеленых Лугов знает, и по ночам его флейта поет об
этом. Нонно знает. Его бабушка знает, Йри с братьями и сестрами тоже знают. Колодец,
который нашептывает по вечерам сказки, тоже знает. Говорю тебе, все это знают.
- А мой отец?.. - прошептал я. - Твой отец всегда знал,
- сказал Юм-Юм.
- И он хочет, чтоб я отправился туда? - спросил я, не в силах сдержать легкую
дрожь в голосе.
- Да, хочет! - ответил Юм-Юм. - Он страдает, но хочет, чтоб ты отправился туда.
- Но я так боюсь! - признался я, плача. Только сейчас я по-настоящему понял,
как боюсь. - Юм-Юм, я не отважусь на это, - сказал я, обнимая своего друга. - Почему
мой отец-король хочет, чтоб именно я совершил этот подвиг?
- Мальчик королевского рода - единственный, кому суждено свершить этот подвиг.
- А если я погибну? - спросил я, крепко ухватившись за руку Юм-Юма. Он не ответил.
- И мой отец хочет, чтоб я все равно отправился туда?
Женщина перестала ткать - в комнате стало тихо. Смолкла птица Горюн. Замерли
листья на деревьях, не слышно было ни малейшего шелеста. Стояла мертвая тишина.
Юм-Юм кивнул и едва слышно сказал:
- Да, твой отец все равно хочет, чтоб ты отправился туда.
- Я не отважусь на это! - закричал я. - Не отважусь! Не отважусь!
Юм-Юм молчал. Он только смотрел на меня, не произнося ни слова. Снова запела
птица Горюн, и от ее песни сердце замерло у меня в груди.
- Она поет о моей маленькой дочке, - сказала ткачиха, и слезы ее жемчужинками
покатились по полотну. Я сжал кулаки.
- Юм-Юм! - сказал я. - Я еду в Страну Чужедальнюю!
При этих словах за окном пронесся ветер. Дремучий Лес зашумел, а птица Горюн
залилась песней, такой звонкой, какой не слыхал еще ни один лес в мире.
- Я знал это! - сказал Юм-Юм.
- Прощай, Юм-Юм! - сказал я, чувствуя, что вот-вот зареву. - Прощай, дорогой
Юм-Юм.
Юм-Юм посмотрел на меня, посмотрел почему-то глазами Бенки и, улыбнувшись, сказал:
- Я пойду с тобой!
Вот это друг! Юм-Юм - настоящий друг. Я так обрадовался, когда он сказал, что
пойдет со мной! Но я не хотел подвергать его жизнь опасности.
- Нет, Юм-Юм! - сказал я. - Ты не пойдешь со мной, ты не можешь идти со мной!
- Нет пойду! - возразил Юм-Юм. - "Мальчик королевского рода, верхом на белоснежной
лошади, в сопровождении единственного друга" - так было предсказано. И не тебе менять
то, что было предначертано много-много тысяч лет назад.
- Много-много тысяч лет назад, - повторила ткачиха. - Помнится, ветры пели про
это в тот самый вечер, когда я сажала свои яблони, а было это давным-давно. Много-много
тысяч лет назад. Подойди ко мне, Мио! - позвала она. - Я залатаю твой плащ.
Взяв чудодейную ткань, она отрезала лоскуток и залатала прореху в моем плаще.
Но это еще не все. Она подбила мой плащ сверкающей тканью и набросила его мне на
плечи.
- Мое лучшее полотно я отдаю тому, кто спасет мою маленькую дочку, - сказала
ткачиха. - А еще ты получишь хлеб, хлеб насущный. Береги его! Ты еще узнаешь голод!
Она дала мне хлеб, и я поблагодарил ее. Потом, обернувшись к Юм-Юму, спросил:
- Готовы мы в путь?
- Да, готовы! - ответил Юм-Юм. Выйдя из домика, мы пошли по тропинке меж яблонь.
Только мы уселись верхом на Мирамис, как птица Горюн расправила свои черные крылья
и взмыла к горным вершинам.
Сотня белоснежных лошадей глядела нам вслед, когда мы скакали меж деревьев. Они
нас не провожали. Цветущие яблони белели, как снег, при свете луны. Они белели,
как снег... Может, я никогда больше не увижу таких прекрасных яблонь в белом цвету...
Заколдованные птицы
Может, я никогда больше не увижу яблонь в цвету, не услышу шелеста зеленых деревьев
и шелковистых трав. Потому что мы едем в страну, где нет цветов, где не растут ни
деревья, ни травы.
Мы скачем в ночи. Все вперед и вперед. Освещенный светом луны приветливый лес
остался далеко позади. Впереди сгущается мрак. Свет луны меркнет, земля становится
сухой и каменистой, вокруг отвесной стеной вздымаются голые скалы. Они надвигаются
все ближе и ближе. И вот мы уже скачем меж высоких черных стен по тесной глухой
тропинке на самом дне ущелья.
- Была бы тропинка не так глуха, - сказал Юм-Юм, - горы не так черны, а мы не
так малы и беззащитны!
Тропинка змеилась и извивалась; казалось, тысяча опасностей подстерегает нас
за каждым поворотом. Видно, Мирамис тоже чувствовала это. Она дрожала всем телом
и хотела повернуть назад. Но я крепко держал поводья. Тропинка становилась все уже,
черные скалы по сторонам все выше. Мрак сгущался, и вот мы подъехали к какому-то
подобию ворот. То была тесная расщелина между скал. А там, за расщелиной, клубился
ночной мрак, мрак, чернее которого нет ничего в целом мире.
- Страна Чужедальняя, - прошептал Юм-Юм. - Это ворота в Страну Чужедальнюю.
Мирамис яростно сопротивлялась. Она вставала на дыбы и дико ржала. Только эти
ужасные звуки нарушали тишину. Во мраке за воротами царило гробовое молчание. Глухой
мрак словно подстерегал нас - казалось, он поглотит нас, как только мы окажемся
по ту сторону ворот.
Я знал, что мне предстоит окунуться в этот мрак. И все-таки я больше не боялся.
Теперь, когда я знал, что уже много-много тысяч лет назад мне на роду было написано
пройти сквозь эти мрачные ворота, я почувствовал себя смелее. Я подумал: "Будь что
будет, пусть я даже никогда не вернусь обратно, все равно бояться я больше не стану".
Я погнал Мирамис во мрак. Когда лошадь поняла, что я вовсе не собираюсь поворачивать
назад, она с быстротой молнии проскочила сквозь тесную расщелину и понеслась дальше
по мрачным дорогам Страны Чужедальней. Мы мчались в ночи, вокруг нас стояла черная
мгла, и я не видел дороги.
Но со мной был Юм-Юм. Он сидел за моей спиной, изо всех сил держась за меня,
и я любил его как никогда. Я не был одинок, меня сопровождал друг, мой единственный
друг! Почти все, что было предсказано, сбывалось.
Не знаю, сколько времени мы мчались во мраке. Быть может, одно мгновение, быть
может, долгие-долгие часы. А может, много-много тысяч лет! Во всяком случае, нам
так казалось. Скачка наша напоминала дурной тяжелый сон, от которого пробуждаешься
с безумным криком и, лежа в постели, еще долго испытываешь страх. Но от нашего сна
пробуждения не было. Мы скакали и скакали, не зная куда, не зная, сколько времени
мы скачем. Мы просто скакали в ночи.
И вдруг Мирамис остановилась. Мы подъехали к озеру. Ни один самый страшный сон
не сравнится с этим озером. Иной раз мне снятся глубокие черные воды, которые разверзаются
предо мной. Но ни мне, ни другим людям, ни одному человеку в мире никогда и не снились
такие черные .воды, какие открылись моим глазам. То были самые угрюмые, самые страшные
воды на свете. Озеро замыкали черные утесы. И птицы, несметное множество птиц кружило
над мрачными водами. В темноте их не было видно, только слышались их крики. И печальнее
этих криков мне слышать ничего не доводилось. О, как я жалел этих птиц! Казалось,
будто они зовут на помощь, будто они в отчаянии плачут.
На другом берегу озера на самой высокой скале стоял высокий черный замок. Там
светилось одно-единственное окошко. Оно, это окошко, светилось, словно злое человеческое
око, жестокое и ужасное око, подстерегавшее нас в ночи и желавшее нам зла.
- Замок рыцаря Като, - прошептал Юм-Юм.
Мирамис задрожала.
Замок рыцаря Като! Там, по другую сторону черных вод, был мой враг, тот, с кем
мне предстояло сразиться. Злое око над озером пугало меня, хотя я твердо решил больше
не бояться. Оно пугало меня и словно предостерегало: тебе ли, малышу, победить такого
грозного и опасного рыцаря, как Като. - Тебе понадобится меч! - сказал Юм-Юм. Только
он произнес эти слова, как вблизи послышался чей-то стон.
- Ох... ох... ох! - стонал кто-то. - Я умираю с голоду, ох... ох... ох!
Я понимал, что идти на голос опасно. Нас могут заманить в ловушку. Но все равно:
кто бы ни был этот человек, надо во что бы то ни стало отыскать его и узнать, может,
и вправду ему нужна наша помощь.
- Я пойду с тобой! - отозвался на мои мысли Юм-Юм.
- А ты, Мирамис, останешься здесь! - потрепав лошадь по холке, приказал я. Мирамис
тревожно заржала.
- Не бойся! - успокоил я. - Мы скоро вернемся.
- Ох... ох... ох! - послышалось снова. - Умираю с голоду, ох... ох... ох!
Ощупью, спотыкаясь и падая в темноте, пробирались мы в ту сторону, откуда доносились
стоны. И наконец наткнулись на дряхлую лачугу. Это была такая развалюха, что, не
подпирай ее скала, лачуга давным-давно бы рухнула. Слабо светилось окошко.
Мы подкрались и тихонько заглянули в дом. Там сидел дряхлый старик, тощий, жалкий,
сгорбленный старик с всклокоченной седой головой. В очаге едва теплился огонь, а
старик, сидя у очага, раскачивался из стороны в сторону и стонал:
- Ох... ох... ох! Умираю с голоду, ох... ох... ох! Мы вошли. Старик сразу умолк,
вытаращив на нас глаза. Мы стояли у двери, а он таращил глаза, будто никогда не
видел таких, как мы. Потом, словно испугавшись, закрыл лицо своими высохшими, дряхлыми
руками.
- Не обижайте меня! - прошептал он. - Не обижайте меня!
- Мы и не думаем обижать тебя, - сказал я. - Мы услыхали, что ты хочешь есть.
Мы пришли накормить тебя.
Разломив каравай хлеба, что дала нам ткачиха, я протянул кусок старику. Он все
так же таращил на меня глаза. Я поднес хлеб еще ближе, но старик только испуганно
глядел на меня.
- Бери, - сказал я. - Не бойся!
- Осторожно протянув руки, он взял хлеб. Он взял его обеими руками, он мял его
меж ладонями, он поднес хлеб к носу и понюхал его. И вдруг заплакал.
- Хлебушко, - прошептал он. - Хлебушко наш насущный!
И стал есть хлеб. Никогда не доводилось мне видеть, чтобы кто-нибудь так жадно
ел. Он все ел и ел. А когда доел последнюю корку, стал подбирать крошки с колен.
И только подобрав все до последней крошки, снова взглянул на нас.
- Откуда вы? Откуда такой хлеб? Заклинаю вас всеми моими черными голодными днями
- скажите: откуда вы?
- Мы из Страны Дальней. И хлеб оттуда.
- Зачем вы пришли сюда? - прошептал старик.
- Сразиться с рыцарем Като! - вымолвил я.
Только я это сказал, старик вскрикнул и свалился с лавки. Словно маленький серый
клубок, покатился он по полу, а потом подполз к нам.
- Ступайте прочь! Уходите! Уходите, откуда пришли! - шептал он. - Уходите, пока
не поздно!
- Не уйду! - сказал я. - Я пришел сразиться с рыцарем Като.
Громко и отчетливо, как только мог, произнес я имя рыцаря Като. Онемев от страха,
старик смотрел на меня, словно ожидал, что я вот-вот паду мертвым.
- Тсс-тсс! - прошептал он. - Тише! Тебя могут услыхать стражники. Может, они
уже подслушивают.
Тихонько проковыляв к двери, он боязливо прислушался.
- Ничего не слыхать! - сказал он. - Но все равно они могут быть там! Здесь и
там, повсюду! Стражники - по... повсюду!
- Стражники рыцаря Като? - спросил я.
Замолчи, мальчик! - прошептал старик. - Тебе, видно, надоела твоя молодая жизнь!
Усевшись на лавку, он покачал головой.
- Да, да! - едва слышно сказал старик. - Его стражники повсюду. Утром, вечером
и ночью. Всегда и повсюду.
Протянув руку, он взял мою ладонь в свою.
- Заклинаю всеми моими черными голодными днями, - прошептал старик, - не верь
никому! Ты войдешь в какой-нибудь дом... тебе покажется, что ты - среди друзей.
Не верь: ты - среди врагов. Они изменят тебе. Они вероломно предадут тебя. Не верь
никому, говорю тебе! Не верь мне! Откуда тебе знать - вдруг, не успеешь ты переступить
порог, я натравлю на тебя стражников.
- Ты этого не сделаешь, - сказал я. - Никто не может быть в этом уверен, - прошептал
старик. - Никогда никто не может быть в этом уверен. Он помолчал в раздумье.
- Нет, я не натравлю на тебя стражников! - сказал он. - Не все в этой стране
предают. А есть и такие, что куют оружие.
- Нам нужно оружие! - сказал Юм-Юм. - Мио нужен меч.
Старик не ответил.
Подойдя к окошку, он распахнул его. С озера донеслись горестные крики птиц. Казалось,
будто они плачут где-то там, в ночном мраке.
- Слышишь? - спросил меня старик. - Слышишь, как они оплакивают свою судьбу?
Хочешь тоже стать птицей и кружить над озером, оплакивая свою судьбу?
- Что это за птицы? - спросил я.
- Заколдованные птицы! - прошептал старик. - Ты сам догадаешься, кто их заколдовал.
Видишь теперь, что ожидает того, кто решил сразиться с рыцарем Като.
Ну и опечалился же я, когда он так сказал. Птицы! Ведь это, значит, братья нашего
друга Нонно, сестры мальчика Йри, маленькая дочка ткачихи и многие-многие другие.
Всех их похитил и заколдовал рыцарь Като. О, я сражусь с ним! Я должен это сделать!
- Мио нужен меч! - повторил Юм-Юм. - Нельзя сражаться без меча.
