- Что ты с собой сделал? - спросила она.
- Ничего, - ответил Бирк, - но я не так уж много ел все это время. Хотя мне и
доставалось еды больше, чем кому-либо другому в крепости Борки.
Ронья не сразу поняла, что он имел в виду.
- Ты хочешь сказать, что у вас нет никакой еды? Что вы не наедаетесь досыта?
- Сытым никто из нас не был давным-давно. Все наши припасы уже кончаются, И если
весна наступит не скоро, мы все уберемся отсюда. Точь-в-точь как ты хотела, помнишь?
- спросил он и снова засмеялся.
- Но это было тогда, - возразила ему Ронья, - в тот раз у меня не было брата.
А сейчас у меня есть один.
Она раскрыла свой кожаный мешочек и дала ему хлеб.
- Ешь, если ты голоден, - сказала она.
Бирк издал какой-то странный звук, похожий на легкий вскрик. И он взял в каждую
руку по толстому ломтю хлеба, а потом стал есть. Казалось, Роньи там не было. Он
был наедине с хлебом и проглотил его весь, до последнего ломтика. Тогда Ронья протянула
ему флягу с молоком, и он жадно поднес ее к губам и пил до тех пор, пока фляга не
опустела.
После этого он смущенно посмотрел на Ронью.
- Ты должна была съесть и выпить это сама?
- Дома у меня есть еще, - сказала Ронья. - Я не голодна. И она мысленно увидела
пред собой богатейшие запасы в кладовой Лувис: чудесный хлеб, козий сыр и масло
из молочной сыворотки, и яйца, а также бочонки с солониной, копченые бараньи окорока,
висевшие под потолком, лари с мукой, и крупами, и горохом, кувшины с медом, корзинки
с орехами и мешочки, набитые разными травами и листьями, которые Лувис собирала
и сушила как приправу к куриной похлебке, которой она иногда всех их кормила. Ал,
эта куриная похлебка! Ронья почувствовала, как ей захотелось есть, когда она вспомнила,
как вкусна курятина, особенно после солонины и копченостей, которыми разбойники
кормились всю зиму напролет.
Но Бирк, видно, голодал по-настоящему, она не понимала почему. И ему пришлось
ей объяснить.
- Сейчас мы просто нищие разбойники, понимаешь?! До того, как мы пришли сюда,
в Маттисборген, у нас тоже были и козы, и овцы. Теперь у нас остались только лошади,
и их мы приютили на зиму у одного крестьянина, далеко за лесом Борки. Спасибо и
за это, ведь иначе мы бы их, верно, уже съели. У нас был небольшой
237
запас муки, но теперь и он истощается. Тви, тьфу, ну и зима у нас была!
Ронья чувствовала себя так, словно на ней и на всем Маттисбор-гене лежит вина
за то, что Бирку пришлось так тяжко и что он стал теперь такой тощий и изголодавшийся.
Но, несмотря ни на что, он мог еще смеяться.
- Нищие разбойники, так оно и есть! Разве ты не чувствуешь, что от меня несет
дерьмом и нищетой? ~ ухмыляясь, спросил он. - У нас почти что не было воды, Нам
пришлось растапливать снег, потому что слишком долго нельзя было спуститься в лес
и достать из-под снега воды из ручья. А потом еще поднять ведро с водой наверх по
веревочной лестнице в страшную снежную бурю. Ты пробовала когда-нибудь? Нет, иначе
бы ты знала, почему от меня пахнет, как от настоящего грязного разбойника!
- Так пахнет от всех наших разбойников тоже, - заверила его Ронья, чтобы хоть
немножко утешить Бирка.
От нее самой пахло очень хорошо, потому что Лувис мыла ее в большой деревянной
бадье, стоявшей перед очагом, каждый субботний вечер и вычесывала из волос вшей
у нее и у Маттиса каждое воскресное утро. Хотя Маттис жаловался, что она заодно
вырывает у него еще и волосы, и не желал, чтобы его причесывали. Но это ему не помогало.
- Хватит с меня и двенадцати лохматых, вшивых разбойников! - говаривала обычно
Лувис. - Вашего хёвдинга я намереваюсь вычесывать на этом и на том свете, пока я
в силах держать в руках частый гребень.
Ронья испытующе посмотрела на Бирка при свете фонаря. Даже если ему и вычесывали
вшей, все равно волосы покрывали ему голову, словно медный шлем, и собой он был
ладный, с прекрасной осанкой. "Красивый у меня брат", - подумала Ронья.
- Не беда, что ты нищий, вшивый и грязный, - сказала она. - Но я не хочу, чтоб
ты ходил голодный. Бирк засмеялся.
- Откуда ты знаешь, что я вшивый? Ну да, конечно, у меня вши! Хотя пусть я лучше
буду вшивый, чем голодный, это уж точно! Внезапно он стал серьезным.
- Тви, тьфу, ужасно быть голодным! Но все же следовало мне приберечь краюшку
хлеба для Ундис!
- Я, пожалуй, смогу принести еще! - подумав, сказала Ронья.
Но Бирк покачал головой:
~ Нет, я ведь не могу забрать домой хлеб для Ундис и не сказать, где я его взял.
А Борка с ума сойдет от ярости, если узнает, что я принимаю от тебя хлеб, да еще
вдобавок стал твоим братом!
Ронья вздохнула. Она понимала, что Борка, должно быть, ненавидит людей Маттиса
так же, как Маттис ненавидит людей Борки. Но как это мешало ее дружбе с Бирком!
- Мы всегда сможем встречаться только тайком, - печально сказала она, а Бирк
подтвердил:
238
- Да, это так! А я ненавижу делать что-либо тайком!
- Я тоже, - сказала Ронья. - Нет ничего хуже на свете, чем лежалая соленая рыба
и длинная зима. Но еще хуже делать что-то тайком, это просто глупость!
- Но ты все-таки это делаешь?! Ради меня?! Погоди, весной станет лучше, - сказал
Бирк, - а пока мы сможем встречаться в этом ледяном подземелье.
Оба они мерзли так, что стучали зубами, и в конце концов Ронья сказала:
- Мне, пожалуй, пора идти, пока я не замерзла насмерть.
- Но ты ведь придешь завтра снова? К своему вшивому брату?
- Я приду и принесу частый гребень и кое-что еще, - пообещала Ронья.
И свое слово она сдержала. Каждый день ранним утром, пока продолжалась зима,
встречалась она с Бирком внизу, в подземелье, и поддерживала в нем жизнь припасами
из кладовых и клетей Лувис.
Иногда Бирку было стыдно принимать ее лары-
- Мне кажется, я вас объедаю, - говорил он, Но Ронья лишь смеялась в ответ:
- Может, я не дочь разбойника? Почему же я не должна грабить? Вообще-то, она
знала, что большая часть припасов, хранившихся у Лувис, уже была украдена у богатых
лавочников во время разбойных набегов.
- Разбойник берет не спрашивая и безо всякого разрешения, это-то я наконец поняла,
- сказала Ронья. - А теперь я сама так поступаю, будто меня этому научили. Так что
давай ешь!
Каждый день она приносила ему также мешочек муки и мешочек гороха, чтобы он тайком
добавил их к припасам Ундис.
- До чего же я дотла! Помогаю выжить разбойникам Борки! Если бы Маттис узнал
про это!
Бирк говорил ей спасибо :sa ее доброту.
- Ундис каждый день удивляется, что в ее ларях не иссякли еще мука и горох. Она
думает, что это проделки каких-то диких виттр, - сказал, рассмеявшись, Бирк,
Теперь он стал чуть больше походить на юбя самого, и глаза его уже не казались
больше голодными, и Ронья так радовалась атому.
-- Кто его знаег, - продолжал Бирк, - может, матушка правду говорит, можс!, эго
в самом деле проделки диких виттр. Потому что ты, Ронья, похожа на маленькую виттру.
- Хотя и добрую, без коггей! - подхватила Ронья.
- Да. такой доброй ви-ггры свет не видывал! Сколько раз еще собираешься ты спасать
мне жизнь, сестренка?
- Столько же, сколько ты спасешь меня, - ответила Ронья. -Ведь нам друг без друга
никак не обойтись. Теперь я это поняла.
- Да, это правда, - подтвердил Бирк. - И пусть потом Матгис и Борка думают что
хотят.
Но Маттис и Борка ничего об JTOM нс думали, ведь они ничего
239
не знали о встречах названых сестры и брата под сводами подземелья.
- Ты сыт? - спросила Ронья. - Тогда я иду к тебе с частым гребнем.
Подняв гребень, словно оружие, она двинулась к нему. У нищих разбойников Борки
не было даже частого гребня? Тем лучше! Ей нравилось ощущать под руками мягкие волосы
Бирка и вычесывать их гораздо дольше, чем требовала этого, строго говоря, необходимость.
- Я уже и так избавился от вшей, даже слишком, - сказал Бирк. - Так что, по-моему,
теперь ты вычесываешь меня зря!
- Поглядим - увидим! - пообещала Ронья и с силой провела частым гребнем по его
волосам.
Суровая зима мало-помалу становилась мягче. Сугробы начали лонемногу таять, а
однажды Лувис хорошей метлой выгнала разбойников на двор, чтобы они выкупались в
снегу и крепкой щеткой смыли с себя самую страшную грязь. Сами они этого не хотели
и всячески противились. Фьосок даже утверждал, что купаться в снегу, мол, опасно
для здоровья. Но Лувис стояла на своем.
- Пришла пора изгнать из замка зимний запах, - сказала она, - даже если ни один
разбойник не согласится на это.
Безжалостно выгнала она их на снег. И вскоре повсюду по заснеженным склонам холмов,
спускавшихся вниз, к Волчьему ущелью, катались голые, дико вопящие разбойники. Они
ругались так, что только пар шел, проклинали бесчеловечную жестокость Лувис, но
все-таки усердно терли себя снегом, как она велела, не смея ей перечить.
И только Лер Лысуха все еще отказывался купаться в снегу.
- Помереть я и так помру, - говорил он. - И пусть моя грязь останется при мне.
- Твое дело! - отвечала Лувис. - Но перед смертью ты мог хотя бы постричь волосы
и бороды остальным бешеным баранам.
Пер Лысуха сказал, что охотно это сделает. Он умел ловко орудовать ножницами,
когда надо было стричь овец и ягнят, так что постричь какой" угодно бешеного барана
для него, верно, не составит труда.
- Но мои собственные две волосинки я стричь не стану. К чему лишняя морока, ведь
мне все равно скоро на тот свет! - сказал он и ласково погладил свое лысое темя.
Тут Маттис схватил его своими огромными ручищами и приподнял над землей.
- На тот свет тебе? Это ты брось; Я еще не прожил ни единого дня своей земной
жизни бе i тебя, старый ты дурень! И ты не смеешь меня предать, ни с тою ни с сего
умереть и бросить меня, ясно?
- Милый мой мальчик, это мы еще посмотрим! - сказал Пер Лысуха. Вил у него был
очень довольный.
240
Остаток дня Лувис кипятила и стирала во дворе замка грязные лохмотья разбойников.
А в каморе, где хранилось старье, разбойники искали, что бы им натянуть на себя,
пока их собственная одежда сушится; большей частью это были вещи, которые награбил
и притащил домой дедушка Маттиса.
-- Неужто кто-нибудь, у кого есть хоть капля разума в голове, может надеть на
себя такое? - удивлялся Фьосок, нерешительно напяливая через голову красную рубаху.
Однако с ним еще куда ни шло! Хуже обстояли дела с Кнутасом и Коротышкой Клиппом,
которым пришлось довольствоваться юбками и лифами, поскольку вся мужская одежда
кончилась, когда они пришли и захотели одеться. Женская одежда не улучшила их настроение.
Но Маттис и Ронья как следует повеселились.
Чтобы помириться со своими разбойниками, Лувис угостила их в тот вечер куриной
похлебкой. Они сидели, набычившись, за длинным столом, вымытые дочиста, подстриженные
и совершенно неузнаваемые. Даже запах в замке стал другим.
Но когда могучий аромат сваренной Лувис куриной похлебки распространился над
длинным столом, разбойники перестали хмуриться. А поев, стали, по своему обыкновению,
петь и плясать, впрочем, немного пристойнее, чем всегда. Даже Кнутас и Коротышка
Клипп не стали беситься, как прежде, когда подпрыгивали чуть ли не до потолка.
-И- вот, словно ликующий крик, над лесами вокруг Маттисборгена поднялась весна.
Снег растаял. Со всех горных склонов стекали потоки воды, искавшие дорогу к реке.
А река ревела и пенилась, опьяненная весной; ее водопады и пороги распевали безумную
песнь весны, песнь, которая никогда не смолкала. Ронья слышала ее каждую минутку,
когда не спала, и даже в ночных своих сновидениях. Длинная, ужасная зима миновала.
Волчье ущелье давным-давно освободилось от снега. Там бежал теперь шумящий ручеек,
и вода плескалась под копытами лошадей, - когда Маттис со своими разбойниками однажды
ранним утром проезжали через узкий скалистый проход. Минуя его, разбойники пели
и свистели. Эх, наконец-то снова начнется чудесная разбойничья жизнь'
И наконец-то Ронья могла отправиться в свой лес, по которому так тосковала. Ей
давно уже не терпелось поглядеть, что творится в ее угодьях с того самого момента,
когда снег растаял и все льды вместе с талой водой унеслись прочь. Но Маттис упорно
не пускал ее из дома. Он утверждал, что весенне-эимний лес полон опасностей, и отпустил
ее на волю не раньше, чем настала пора ему самому выезжать за добычей вместе со
своими разбойниками.
- Ну, Ронья, теперь можешь идти, ~ разрешил он. - Да смотри только, не утони
в какой-нибудь маленькой подлой луже.
241
- Да, гак я и сделаю, - сказала Ронья, - чтобы у тебя наконец-то было из-за чего
шипеть.
Маттис посмотрел на нее огорченно.
- Дх ты, моя Ронья! - со вздохом произнес он.
Затем прыгнул в седло и во главе своих разбойников пустился вскачь по склонам
холмов и исчез.
Не успела Ронья увидеть хвост последней лошади, исчезающей в Волчьем ущелье,
как она тут же помчалась следом. Да, она тоже пела и свистела по-разбойничьи, переходя
вброд холодные воды ручья. А потом побежала. Она бежала и бежала, пока не очутилась
у озера.
А там ее уже ждал Бирк. Как и обещал. Он лежал, растянувшись на каменной плите,
и грелся на солнце, Ронья не знала, спит он или бодрствует, и, взяв камень, бросила
его в озеро, чтобы проверить, услышит ли он плеск потревоженной воды. Бирк услыхал
и, мигом взлетев вверх по склону, пошел ей навстречу.
- Я долго ждал тебя, - сказал он, и она снова ощутила, как в душе ее разливается
нежная радость оттого, что у нее есть брат, который ждал ее и хотел, чтобы она пришла.
И вот - она здесь! И Ронья, горя нетерпением, с головой окунулась в весну и стала
радостно купаться в ней. Повсюду вокруг нее все было так чудесно, что душа ее переполнилась
через край. И она закричала, как птица, громко и пронзительно. Кричала она долго,
а потом стала объяснять Бирку:
- Я должна выкричаться. Это мой весенний клич. Иначе я лопну. Слушай! Ты тоже
должен слышать весну!
Ори молча постояли некоторое время, слушая, как щебечет, и шумит, и поет, и журчит
их лес. На всех деревьях, во всех водах и зеленых зарослях жизнь била ключом, повсюду
звучала звонкая, безумная песнь весны.
- Я чувствую, как зима выходит из меня, - сказала Ронья. - Скоро я буду такая
легкая-прелегкая, что смогу летать. Бирк подтолкнул ее:
-- Тогда лети! Там, наверху, немало диких виттр, - можешь лететь вместе с их
стаей. Ронья рассмеялась:
- Да, я погляжу еще, как у меня получится. Но тут она услыхала топот лошадей.
Где-то они мчались быстрым галопом вниз, к реке, и она заторопилась:
