Конечно, Карлсон тут же захотел испытать свой подарок.
-- Проверка! -- сказал он. -- Сейчас как бабахну, знаешь, как будет весело! А
не то я не играю.
Но Малыш сказал очень твердо:
-- Нет! Мы перебудим весь дом.
Карлсон пожал плечами.
-- Ну и что ж? Пустяки, дело житейское! Снова заснут. А если у них нет овец,
чтобы считать, я им одолжу своих.
Но Малыш уперся и ни за что не соглашался на испытание пистолета. Тогда Карлсон
придумал такой выход.
-- Мы полетим ко мне, -- заявил он. -- Все равно ведь надо отпраздновать мой
день рождения... Не найдется ли у вас пирога?
Но пирога на этот раз не было, а когда Карлсон стал ворчать, Малыш сказал, что
это, мол, пустяки, дело житейское.
-- Запомни, -- строго оборвал его Карлсон. -- "Пустяки, дело житейское" про пироги
не говорят. Но делать нечего, попробуем обойтись булочками. Беги и неси все, что
найдешь!
Малыш пробрался в кухню и вернулся, нагруженный булочками. Мама разрешила ему
в случае необходимости давать Карлсону булочку-друтую. А сейчас необходимость в
этом была.
Правда, мама не разрешала летать с Карлсоном на крышу, но об этом Малыш совсем
забыл и искренне удивился бы, если бы кто-нибудь ему об этом напомнил. Он привык
летать с Карлсоном и совсем не боялся, и даже сердце у него не екало, когда он,
обхватив Карлсона руками за шею, стремительно взлетал ввысь, прямо к домику на крыше.
Таких июньских вечеров, как в Стокгольме, не бывает нигде. Нигде в мире небо
не светится этим особым светом, нигде сумерки не бывают такими ясными, такими прозрачными,
такими синими, что город и небо, отраженные в блеклых водах залива, кажутся совсем
сказочными.
Такие вечера словно специально созданы для празднования дней рождения Карлсона
в его домике на крыше. Малыш любовался сменой красок на небе, а Карлсон не обращал
на это никакого внимания. Но когда они сидели вот так рядышком на крылечке, уплетали
булочки и запивали их соком, Малыш ясно понимал, что этот вечер совсем не похож
на другие вечера. А Карлсон так же ясно понимал, что эти булочки совсем не похожи
на другие булочки, которые печет мама Малыша.
"И домик Карлсона не похож ни на один домик в мире", -- думал Малыш. Нигде нет
такой уютной комнаты, и такого крылечка, и такого удивительного вида вокруг, и нигде
не собрано вместе столько удивительных и на первый взгляд бессмысленных вещей, как
здесь: Карлсон, как белка, набивал свой домик бог знает чем. Малыш не имел понятия,
где Карлсон раздобыл все эти предметы. Большинство своих сокровищ Карлсон развешивал
по стенам, чтобы их легко было найти в нужный момент.
-- Видишь, какой у меня порядок. Все-все висит слева, кроме инструментов, а инструменты
-- справа, -- объяснил Карлсон Малышу. -- И картины тоже.
Да, на стене у Карлсона висели две прекрасные картины. Малыш очень любил на них
смотреть. Их нарисовал сам Карлсон. На одной в самом углу листа была нарисована
крошечная крылатая козявка, и картина называлась "Очень одинокий петух". На другой
была изображена лисица, но картина при этом называлась "Портрет моих кроликов".
-- Кроликов не видно, потому что они все у лисицы в животе, -- пояснял Карлсон.
Набив рот булочкой, Карлсон сказал:
-- Когда у меня будет время, я нарисую третью картину: "Портрет маленькой упрямой
овцы, которая не хочет прыгать".
Но Малыш слушал его рассеянно, у него кружилась голова от звуков и запахов летнего
вечера. Он уловил аромат цветущих лип с их улицы, слышал стук каблуков о плиты тротуара
-- много людей гуляло в этот ясный вечер. "Какой летний звук!" -- подумал Малыш.
Вечер был совсем тихий, и каждый шорох из соседних домов доносился до него удивительно
отчетливо: люди болтали, и кричали, и пели, и бранились, и смеялись, и плакали --
все вперемешку. И никто из них не знал, что на крыше высокого дома сидит мальчишка
и вслушивается в это сплетение звуков, как в самую настоящую музыку.
"Нет, они не знают, что я сижу здесь с Карлсоном, и что мне так хорошо, и что
я жую булочки и пью сок", -- подумал счастливый Малыш.
Вдруг в ближайшей к ним мансарде раздались какие-то вопли.
-- Слыхал? Это мои хулиганы-сороканы, -- объяснил Карлсон.
-- Кто?.. Кто? Филле и Рулле?
Малыш тоже знал Филле и Рулле. Это были самые отпетые хулиганы и воры во всем
Вазастане. Они тащили все, что плохо лежало. Словно сороки. Поэтому Карлсон их звал
"хулиганы-сороканы". Год назад они как-то вечером забрались в квартиру Свантесонов,
чтобы обокрасть ее, но Карлсон тогда поиграл с ними в привидения и так их напугал,
что они это, верно, и по сей день не забыли. Даже серебряной ложечки им не удалось
унести.
Когда Карлсон услышал вопли Филле и Рулле в мансарде, он решил вмешаться.
-- Я думаю, сейчас самое время их немного попугать, -- сказал он. -- А не то
мои хулиганы-сороканы отправятся на охоту за чужими вещами.
И они двинулись по скату крыши к мансарде жуликов. Малыш не предполагал, что
можно так ловко прыгать на коротких толстых ногах: угнаться за Карлсоном было просто
невозможно, тем более Малышу, который не так уж часто прыгал по крышам, но он изо
всех сил старался не отстать от своего друга.
-- Хулиганы-сороканы отвратительные типы, -- сказал Карлсон, перепрыгивая с выступа
на выступ. -- Когда я себе что-нибудь беру, я всегда плачу за это пять эре, потому
что я самый честный на свете. Но скоро у меня кончится запас пятиэровых монеток,
и что я тогда буду делать, если мне захочется что-нибудь себе взять?.. Просто не
знаю...
Окно мансарды Филле и Рулле было открыто, хоть и завешено занавеской. Крик там
стоял невообразимый.
-- Давай поглядим, чего это они так развеселились, -- сказал Карлсон, отодвинул
занавеску и заглянул в комнату. Потом он пустил на свое место Малыша. И Малыш увидел
Филле и Рулле. Они расположились прямо на полу, а перед ними была разложена газета.
Видимо, в такое неистовство их приводило то, что они читали.
-- Отхватить десять тысяч просто так, за здорово живешь, представляешь! -- орал
Рулле.
-- И к тому же летает он здесь, у нас, в Вазастане! Поздравь меня с праздником,
Рулле! -- орал Филле и корчился от смеха.
-- Послушай, Филле, -- сказал Рулле, -- я знаю одного парня, которому охота получить
десять тысяч крон, ха-ха-ха!
Когда Малыш понял, о чем они говорят, он побледнел от страха, но Карлсон только
захихикал.
-- А я знаю одного парня, которому охота позабавиться, -- сказал он и вытащил
пистолетик.
Выстрел прогремел по крыше.
-- Откройте, полиция! -- произнес Карлсон строгим голосом.
Рулле и Филле вскочили как встрепанные.
-- Нулле, рас нет! -- закричал Филле.
Он хотел сказать: "Рулле, нас нет", но когда он. пугался, он всегда путал буквы
в словах.
-- Ксорее в робгарде! -- скомандовал он, и они оба спрятались в гардеробе и притворили
за собой створку, словно их и не было вовсе.
-- Филле и Рулле нет дома, они просили передать, что их нет, они ушли! -- раздался
вдруг испуганный голос Филле.
Карлсон и Малыш вернулись назад и снова уселись на крыльцо, но Малышу уже не
было так весело, как прежде: он думал о том, как трудно обеспечить безопасность
Карлсона, особенно когда рядом живут такие типы, как Рулле и Филле. А тут еще в
доме будут фрекен Бок и дядя Юлиус... ах да, он ведь совсем забыл рассказать об
этом Карлсону!
-- Слушай, Карлсон... -- начал Малыш.
Но Карлсон его не слушал. Он вовсю уплетал булочки и запивал их соком из маленького
голубенького стаканчика, который прежде принадлежал Малышу, -- он подарил его Карлсону
три месяца тому назад на его прошлый день рождения. Карлсон держал стаканчик обеими
руками, как держат маленькие дети, а когда все выпил, стал его катать по полу, тоже
как это делают маленькие дети.
-- Ой! -- вырвалось у Малыша, потому что это был маленький голубой стаканчик
и ему не хотелось, чтобы он разбился.
Но он и не разбился: Карлсон очень ловко придерживал его большими пальцами ног.
Дело в том, что Карлсон снял башмаки и из его драных носков в красную полоску торчали
большие пальцы.
-- Послушай, Карлсон... -- снова начал Малыш.
Но Карлсон его тут же перебил:
-- Вот ты умеешь считать. Прикинь-ка, сколько стоят мои большие пальцы, если
всего меня оценили в десять тысяч крон.
Малыш рассмеялся.
-- Не знаю. Ты что, продавать их собираешься?
-- Да, -- сказал Карлсон. -- Тебе. Уступлю по дешевке, потому что они не совсем
новые. И, пожалуй... -- продолжал он, подумав, -- не очень чистые.
-- Глупый, -- сказал Малыш, -- как же ты обойдешься без больших пальцев?
-- Да я и не собираюсь обходиться, -- ответил Карлсон. -- Они останутся у меня,
но будут считаться твоими. А я их у тебя вроде как одолжил.
Карлсон положил свои ноги Малышу на колени, чтобы Малыш мог убедиться, насколько
хороши его большие пальцы, и убежденно сказал:
-- Подумай только, всякий раз, как ты их увидишь, ты скажешь самому себе: "Эти
милые большие пальцы -- мои". Разве это не замечательно?
Но Малыш решительно отказался от такой сделки. Он просто пообещал отдать Карлсону
свои пятиэро-вые монетки -- все, что лежали в его копилке. Ему не терпелось рассказать
Карлсону то, что он должен был рассказать.
-- Послушай, Карлсон, -- сказал он, -- ты можешь отгадать, кто будет за мной
присматривать, когда мама и папа отправятся путешествовать?
-- Я думаю, лучший в мире присмотрщик за детьми, -- сказал Карлсон.
-- Ты что, имеешь в виду себя? -- на всякий случай спросил Малыш, хотя и так
было ясно, что Карлсон имел в виду именно это.
И Карлсон кивнул в подтверждение.
-- Если ты можешь мне указать лучшего присмотрщика, чем я, получишь пять эре.
-- Фрекен Бок, -- сказал Малыш.
Он боялся, что Карлсон рассердится, когда узнает, что мама вызвала фрекен Бок,
когда лучший в мире присмотрщик за детьми находился под рукой, но, странным образом,
Карлсон, напротив, заметно оживился и просиял.
-- Гей-гоп! -- Вот и все, что он сказал. -- Гей-гоп!
-- Что ты хочешь сказать этим "гей-гоп"? -- с каким-то смутным беспокойством
спросил Малыш.
-- Когда я говорю "гей-гоп", то я и хочу сказать "гей-гоп", -- заверил Карлсон
Малыша, но глаза его подозрительно заблестели.
-- И дядя Юлиус тоже приедет, -- продолжал Малыш. -- Ему нужно посоветоваться
с доктором и лечиться, потому что по утрам у него немеет тело.
И Малыш рассказал Карлсону, какой тяжелый характер у дяди Юлиуса и что он проживет
у них все время, пока мама и папа будут плавать на белом пароходе, а Боссе и Бетан
разъедутся на каникулы кто куда.
-- Уж не знаю, как все это получится, -- с тревогой сказал Малыш.
-- Гей-гоп! Они проведут две незабываемые недели, поверь мне, -- сказал Карлсон.
-- Ты про кого? Про маму и папу или про Боссе и Бетан? -- спросил Малыш.
-- Про домомучительницу и дядю Юлиуса, -- объяснил Карлсон.
Малыш еще больше встревожился, но Карлсон похлопал его по щеке, чтобы ободрить.
-- Спокойствие, только спокойствие! Мы с ними поиграем, очень мило поиграем,
потому что мы с тобой самые милые в мире... Я-то во всяком случае.
И он выстрелил над самым ухом Малыша, который от неожиданности даже подпрыгнул
на месте.
-- И бедному дяде Юлиусу не придется лечиться у доктора, -- сказал Карлсон. --
Его лечением займусь я.
-- Ты? -- удивился Малыш. -- Да разве ты знаешь, как надо лечить дядю Юлиуса?
-- Я не знаю? -- возмутился Карлсон. -- Обещаю тебе, что он у меня в два счета
забегает, как конь... Для этого есть три процедуры.
-- Какие такие процедуры? -- недоверчиво спросил Малыш.
-- Щекотание, разозление и дуракаваляние, -- серьезно сказал Карлсон. -- Никакого
другого лечения не потребуется, ручаюсь!
А Малыш с тревогой глядел вниз, потому что из многих окон стали высовываться
головы -- видно, люди хотели выяснить, кто это стреляет. И тут он заметил, что Карлсон
снова заряжает пистолетик.
-- Не надо, Карлсон, прошу тебя, -- взмолился Малыш. -- Не стреляй больше!
-- Спокойствие, только спокойствие, -- сказал Карлсон. -- Послушай, -- продолжил
он, помолчав, -- я вот сижу и обдумываю одну вещь. А как по-твоему, может ли домомучительница
тоже страдать онемением тела?
Но прежде чем Малыш успел ответить, Карлсон, ликуя, поднял руку с пистолетом
над головой и выстрелил.
Резкий звук прокатился по крышам и замер. В соседних домах загудели голоса: то
испуганные, то сердитые, а кто-то крикнул, что нужно вызвать полицию. Тут Малыш
совсем вышел из себя. Но Карлсон сидел с невозмутимым видом и жевал булочку, уже
последнюю.
-- Чего это они там расшумелись? -- недоумевал он. -- Разве они не знают, что
у меня сегодня день рождения?
Он проглотил последний кусочек булочки и запел песню, милую песенку, которая
так хорошо звучала летним вечером.
Пусть все кругом
Горит огнем,
А мы с тобой споем:
Ути, боссе, буссе, бассе,
Биссе, и отдохнем.
Пусть двести булочек несут
На день рожденья к нам,
А мы с тобой устроим тут
Ути, боссе, буссе, капут,
Биссе и тарарам.
КАРЛСОН-ПЕРВЫЙ УЧЕНИК
В тот вечер, когда мама и папа отправились в путешествие, косой дождь барабанил
по стеклам и гудел в водосточных трубах. Ровно за десять минут до их отъезда в квартиру
ворвалась фрекен Бок, промокшая до нитки и злая как собака.
-- Наконец-то! -- прошептала мама. -- Наконец-то! Она целый день прождала фрекен
Бок и теперь, конечно, нервничала, но фрекен Бок этого не заметила.
-- Я не могла прийти раньше. И в этом виновата Фрида, -- хмуро сказала она.
Маме надо было о многом поговорить с фрекен Бок. Но времени на это уже не было:
у подъезда их ждало такси.
-- Главное, заботьтесь о мальчике, -- сказала мама со слезами на глазах. -- Надеюсь,
с ним ничего не случится за время нашего отсутствия.
-- При мне никогда ничего не случается, -- заверила фрекен Бок, и папа сказал,
что он в этом не сомневается.
Он был уверен, что дома все будет в порядке. А потом папа и мама обняли на прощание
Малыша, вышли на площадку и исчезли в лифте... И Малыш остался один с фрекен Бок.
Она сидела за кухонным столом, большая, грузная, раздраженная, и приглаживала
мокрые волосы своими большими, красными руками. Малыш робко посмотрел на нее и попытался
улыбнуться, чтобы показать свое дружелюбие. Он помнил, что, когда фрекен Бок в первый
раз жила у них, он боялся ее и относился к ней сперва очень плохо. Но теперь ведь
все было иначе, надо было скорее радоваться тому, что она здесь, в доме. И хотя
встреча фрекен Бок и Карлсона не предвещала ничего хорошего, Малыш был благодарен
домомучительнице за то, что она согласилась у них пожить. Ведь иначе мама никогда
в жизни не разрешила бы ему остаться, чтобы оберегать Карлсона, это уж точно. Поэтому
Малышу хотелось с самого начала вести себя с фрекен Бок хорошо, и он вежливо спросил
ее:
