И в заключение судья поставил следующую дилемму: или господин Корнелиус ван Берле
очень любит свои тюльпаны, или он очень любит политику; в том и в другом случае
он говорит нам неправду; во-первых, потому что найденными у него письмами доказано,
что он занимался и политикой; во-вторых, потому что доказано, что он занимался и
тюльпанами; луковички, находящиеся здесь, подтверждают это. Наконец -- а в этом
и заключается величайшая гнусность -- то обстоятельство, что Корнелиус ван Берле
занимался одновременно и тюльпанами и политикой, доказывает, что натура у обвиняемого
двойственная, двуличная, раз он способен одинаково увлекаться и цветоводством и
политикой, а это характеризует его как человека самого опасного для народного спокойствия.
И можно провести некоторую, -- вернее, полную аналогию между ним и Тарквинием Гордым
и Кондэ, которые только что были приведены в пример.
В заключение всех этих рассуждений говорилось, что принц, штатгальтер Голландии,
несомненно, будет бесконечно благодарен магистратуре города Гааги за то, что она
облегчает ему управление Семью провинциями, истребляя в корне всякие заговоры против
его власти.
Этот довод взял верх над всеми остальными, и, чтобы окончательно пресечь всякие
зародыши заговоров, судьи единогласно вынесли смертный приговор Корнелиусу ван Берле,
заподозренному и уличенному в том, что он, Корнелиус ван Берле, под видом невинного
любителя тюльпанов принимал участие в гнусных интригах и в возмутительном заговоре
господ де Виттов против голландского народа и в их тайных сношениях с врагами --
французами.
Кроме того, приговор гласил, что вышеуказанный Корнелиус ван Берле будет выведен
из тюрьмы Бюйтенгоф и отправлен на эшафот, воздвигнутый на площади того же названия,
где исполнитель судебных решений отрубит ему голову. Так как совещание это было
серьезное, то оно длилось около получаса. В это время заключенный был водворен в
камеру, куда и пришел секретарь суда прочесть ему приговор.
У Грифуса от перелома руки повысилась температура, он был вынужден остаться в
постели. Его ключи перешли в руки сверхштатного служителя, который и ввел секретаря,
а за ним пришла и стала на пороге прекрасная фрисландка Роза. Она держала у рта
платок, чтобы заглушить свои вздохи и рыдания.
Корнелиус выслушал приговор скорее с удивлением, чем с грустью. Секретарь спросил
Корнелиуса, не имеет ли он что-нибудь возразить.
-- Нет, -- ответил Корнелиус. -- Признаюсь только, что из всех причин смерти,
которые предусмотрительный человек может предвидеть для того, чтобы устранить их,
я никогда не предполагал этой причины.
После такого ответа секретарь поклонился Корнелиусу ван Берле с тем почтением,
какое эти чиновники оказывают большим преступникам всех рангов.
Когда он собрался выйти, Корнелиус остановил его:
-- Кстати, господин секретарь, скажите, пожалуйста, а на какой день назначена
казнь?
-- На сегодня, -- ответил секретарь, несколько смущенный хладнокровием осужденного.
За дверью раздались рыдания.
Корнелиус нагнулся, чтобы посмотреть, кто это рыдает, но Роза угадала его движение
и отступила назад.
-- А на который час, -- добавил Корнелиус, -- назначена казнь?
-- В полдень, сударь.
-- Черт возьми, -- заметил Корнелиус, -- мне кажется, что минут двадцать тому
назад я слышал, как часы пробили десять. Я не могу терять ни одной минуты.
-- Чтобы исповедаться, сударь, не так ли? -- сказал, низко кланяясь, секретарь.
-- И вы можете требовать любого священника.
При этих словах он вышел, пятясь назад, а заместитель тюремщика последовал за
ним, собираясь запереть дверь Корнелиуса. Но в этот момент дрожащая белая рука просунулась
между этим человеком и тяжелой дверью.
Корнелиус видел только золотую шапочку с белыми кружевными ушками, головной убор
прекрасных фрисландок; он слышал только какой-то шопот на ухо привратнику; последний
положил тяжелые ключи в протянутую к нему белую руку и, спустившись на несколько
ступеней, сел посредине лестницы, которую таким образом он охранял наверху, а собака
-- внизу.
Золотая шапочка повернулась, и Корнелиус увидел заплаканное личико и большие
голубые, полные слез глаза прекрасной Розы.
Молодая девушка подошла к Корнелиусу, прижав руки к своей груди.
-- О сударь, сударь! -- произнесла она.
И не докончила своей фразы.
-- Милое дитя, -- сказал взволнованный Корнелиус, -- чего вы хотите от меня?
Теперь я ни в чем не волен, предупреждаю вас.
-- Сударь, я прошу у вас одну милость, -- сказала Роза, простирая руки наполовину
к небу, наполовину к Корнелиусу.
-- Не плачьте, Роза, -- сказал заключенный, -- ваши слезы волнуют меня больше,
чем предстоящая смерть. И вы знаете, что чем невиннее заключенный, тем спокойнее
он должен принять смерть. Он должен идти на нее даже с радостью, как умирают мученики.
Ну, перестаньте плакать, милая Роза, и скажите мне, чего вы желаете.
Девушка упала на колени.
-- Простите моего отца, -- сказала она.
-- Вашего отца? -- спросил удивленный Корнелиус.
-- Да, он был так жесток с вами. Но такова уж его натура. Он был груб не только
с вами.
-- Он наказан. Роза, он больше чем наказан переломом руки, и я его прощаю.
-- Спасибо, -- сказала Роза. -- А теперь скажите, -- не могла ли бы я лично сделать
что-нибудь для вас?
-- Вы можете осушить ваши прекрасные глаза, дорогое дитя, -- сказал с нежной
улыбкой Корнелиус.
-- Но для вас... для вас...
-- Милая Роза, тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком большим
сибаритом, если бы вдруг стал что-либо желать.
-- Ну, а священник, которого вам предложили?
-- Я всегда верил в бога, Роза, и никогда не нарушал его воли. Мне не нужно примирения
с богом, и потому я не стану просить у вас священника. Но всю мою жизнь я лелеял
только одну мечту, Роза. Вот если бы вы помогли мне осуществить ее.
-- О господин Корнелиус, говорите, говорите, -- воскликнула девушка, заливаясь
слезами.
-- Дайте мне вашу прелестную руку и обещайте, что вы не будете надо мной смеяться,
дитя мое...
-- Смеяться? -- с отчаянием воскликнула девушка, -- Смеяться в такой момент!
Да вы, видно, даже не посмотрели на меня, господин Корнелиус.
-- Нет, я смотрел на вас, Роза, смотрел и плотским и духовным взором. Я еще никогда
не встречал более прекрасной женщины, более благородной души, и если с этой минуты
я больше не смотрю на вас, так только потому, что, готовый уйти из жизни, я не хочу
в ней оставить ничего, с чем мне было бы жалко расстаться.
Роза вздрогнула. Когда заключенный произносил последние слова, на Бюйтенгофской
каланче пробило одиннадцать часов.
Корнелиус понял.
-- Да, да, -- сказал он, -- надо торопиться, вы правы, Роза.
Затем он вынул из-за пазухи завернутые в бумажку луковички.
-- Мой милый друг, я очень любил цветы. Это было в то время, когда я не знал,
что можно любить что-либо другое. О, не краснейте, не отворачивайтесь, Роза, если
бы я даже признавался вам в любви. Все равно, милое мое дитя, это не имело бы никаких
последствий. Там, на площади Бюйтенгофа, лежит стальное орудие, которое через шестьдесят
минут покарает меня за эту дерзость. Итак, я любил цветы, Роза, и я открыл, как
мне, по крайней мере, кажется, тайну знаменитого черного тюльпана, вырастить который
до сих пор считалось невозможным и за который, как вы знаете, а быть может не знаете,
обществом цветоводов города Гаарлема объявлена премия в сто тысяч флоринов. Эти
сто тысяч флоринов, -- видит бог, что не о них я жалею, -- эти сто тысяч флоринов
находятся в этой бумаге. Они выиграны тремя луковичками, которые в ней находятся,
и вы можете взять их себе, Роза. Я дарю вам их.
-- Господин Корнелиус!
-- О, вы можете их взять, Роза. Вы этим никому не нанесете ущерба, дорогое дитя.
Я одинок во всем свете. Мой отец и мать умерли; у меня никогда не было ни братьев,
ни сестер; я никогда ни в кого не был влюблен, а если меня кто-нибудь любил, то
я об этом не знал. Впрочем, вы сами видите, Роза, как я одинок: в мой предсмертный
час только вы находитесь в моей камере, утешая и поддерживая меня.
-- Но, сударь, сто тысяч флоринов...
-- Ах, будем серьезны, дорогое дитя, -- сказал Корнелиус. -- Сто тысяч флоринов
составят прекрасное приданое к вашей красоте. Вы получите эти сто тысяч флоринов,
так как я уверен в своих луковичках. Они будут ваши, дорогая Роза, и взамен я прошу
только, чтобы вы мне обещали выйти замуж за честного молодого человека, которого
будете любить так же сильно, как я любил цветы. Не прерывайте меня, Роза, мне осталось
только несколько минут...
Бедная девушка задыхалась от рыданий.
Корнелиус взял ее за руку.
-- Слушайте меня, -- продолжал он. -- Вот как вы должны действовать. Вы возьмете
в моем саду в Дордрехте землю. Попросите у моего садовника Бютрюисгейма земли из
моей гряды N 6. Насыпьте эту землю в глубокий ящик и посадите туда луковички. Они
расцветут в будущем мае, то есть через семь месяцев, и, как только вы увидите цветок
на его стебле, старайтесь ночью охранять его от ветра, а днем -- от солнца. Тюльпан
будет черного цвета, я уверен. Тогда вы известите об этом председателя общества
цветоводов города Гаарлема. Комиссия определит цвет тюльпана, и вам отсчитают сто
тысяч флоринов.
Роза тяжело вздохнула.
-- Теперь, -- продолжал Корнелиус, смахнув с ресницы слезу (она относилась больше
к прекрасному черному тюльпану, который ему не суждено будет увидеть, чем к жизни,
с которой он готовился расстаться), теперь у меня больше нет никаких желаний, разве
только, чтобы тюльпан этот назывался Rosa Barlaensis, то есть напоминал бы одновременно
и мое и ваше имя. И так как вы, по всей вероятности, не знаете латинского языка
и можете забыть это название, то постарайтесь достать карандаш и бумагу, и я вам
это запишу.
Роза зарыдала и протянула ему книгу в шагреневом переплете, на которой стояли
инициалы К. В.
-- Что это такое? -- спросил заключенный.
-- Увы, -- ответила Роза, -- это библия вашего крестного отца Корнеля де Витта.
Я ее нашла в этой камере после смерти мученика. Я ее храню, как реликвию. Напишите
на ней ваше пожелание, господин Корнелиус, и хотя, к несчастью, я не умею читать,
но все, что вы напишете, будет выполнено.
Корнелиус взял библию и благоговейно поцеловал ее.
-- Чем же я буду писать? -- спросил он.
-- В библии есть карандаш, -- сказала Роза, -- он там лежал, там я его и оставила.
Это был тот карандаш, который Ян де Витт одолжил своему брату.
Корнелиус взял его и на второй странице -- первая, как мы помним, была оторвана
-- он, готовый умереть, подобно Корнелю, написал такой же твердой рукой, как М и
его крестный:
"23 августа 1672 года перед тем, как сложить голову на эшафоте, хотя я и ни в
чем не виновен, я завещаю Розе Грифус единственное сохранившееся у меня в этом мире
имущество, -- ибо все остальное конфисковано, -- три луковички, из коих (я в этом
глубоко убежден) вырастет в мае месяце большой черный тюльпан, за который назначена
обществом садоводов города Гаарлема премия в сто тысяч флоринов. Я желаю, чтобы
она, как единственная моя наследница, получила вместо меня эту премию, при одном
условии, что она выйдет замуж за мужчину приблизительно моих лет, который полюбит
ее и которого полюбит она, и назовет знаменитый черный тюльпан, который создаст
новую разновидность, Rosa Barlaensis, то есть объединенным моим и своим именем.
Да смилуется надо мною бог и да даст он ей доброго здоровья.
Корнелиус ван Берле".
Потом, отдавая библию Розе, он сказал:
-- Прочтите.
-- Увы, -- ответила девушка Корнелиусу, -- я уже вам говорила, что не умею читать.
Тогда Корнелиус прочел Розе написанное им завещание.
Рыдания бедной девушки усилились.
-- Принимаете вы мои условия? -- спросил заключенный, печально улыбаясь и целуя
дрожащие кончики пальцев прекрасной фрисландки.
-- О, я не смогу, сударь, -- прошептала она.
-- Вы не сможете, мое дитя? Почему же?
-- Потому что есть одно условие, которое я не смогу выполнить!
-- Какое? Мне казалось, однако, что мы обо всем договорились.
-- Вы мне даете эти сто тысяч флоринов в виде приданого?
-- Да.
-- И чтобы я вышла замуж за любимого человека?
-- Безусловно.
-- Ну, вот видите, сударь, эти деньги не могут быть моими. Я никогда никого не
полюблю и не выйду замуж.
И, с трудом произнеся эти слова, Роза пошатнулась и от скорби чуть не упала в
обморок.
Испуганный ее бледностью и полубессознательным состоянием, Корнелиус протянул
руки, чтобы поддержать ее, как вдруг по лестнице раздались тяжелые шаги, еще какие-то
другие, зловещие звуки и лай пса.
-- За вами идут! -- воскликнула, ломая руки, Роза. -- Боже мой, боже мой! Не
нужно ли вам еще что-нибудь сказать мне?
И она упала на колени, закрыв лицо руками, задыхаясь от рыданий и обливаясь слезами.
-- Я хочу вам еще сказать, чтобы вы тщательно спрятали ваши три луковички и заботились
о них согласно моим указаниям и во имя любви ко мне. Прощайте, Роза!
-- О, да, -- сказала она, не поднимая головы, -- о, да, все, что вы сказали,
я сделаю, за исключением замужества, -- добавила она совсем тихо: -- ибо это, это,
клянусь вам, для меня невозможно.
И она спрятала на своей трепещущей груди дорогое сокровище Корнелиуса.
Шум, который услышали Корнелиус и Роза, был вызван приближением секретаря, возвращавшегося
за осужденным в сопровождении палача, солдат из стражи при эшафоте и толпы любопытных,
постоянных посетителей тюрьмы.
Корнелиус без малодушия, но и без напускной храбрости принял их скорее дружелюбно,
чем враждебно, и позволил им выполнять свои обязанности так, как они находили это
нужным.
Он взглянул из своего маленького окошечка с решеткой на площадь и увидел там
эшафот и шагах в двадцати виселицу, с которой по приказу штатгальтера были уже сняты
поруганные останки двух братьев де Виттов.
Перед тем как последовать за стражей, Корнелиус искал глазами ангельский взгляд
Розы, но позади шпаг и алебард он увидел только лежавшее ничком у деревянной скамьи
тело и помертвевшее лицо, скрытое наполовину длинными волосами.
Однако, лишаясь чувств, Роза приложила руку к своему бархатному корсажу и даже
в бессознательном состоянии продолжала инстинктивно оберегать ценный дар, доверенный
ей Корнелиусом.
Выходя из камеры, молодой человек мог заметить в сжатых пальцах Розы пожелтевший
листок библии, на котором Корнель де Витт с таким трудом написал несколько строк,
которые, если бы Корнелиус прочел их, несомненно спасли бы и человека и тюльпан.
