Это историческая камера. Но мы не станем терять времени на описание деталей,
а упомянем только об алькове, который был сделан для супруги Гроция. Это была обычная
тюремная камера, в отличие от других, может быть, несколько более высокая. Из ее
окна с решеткой открывался прекрасный вид.
К тому же интерес нашей истории не заключается в описании каких бы то ни было
комнат.
Для ван Берле жизнь выражалась не в одном процессе дыхания. Бедному заключенному
помимо его легких дороги были два предмета, обладать которыми он мог только в воображении:
цветок и женщина, оба утраченные для него навеки.
К счастью, добряк ван Берле ошибался. Судьба, оказавшаяся к нему благосклонной
в тот момент, когда он шел на эшафот, эта же судьба создала ему в самой тюрьме,
в камере Гроция, существование, полное таких переживаний, о которых любитель тюльпанов
никогда и не думал.
Однажды утром, стоя у окна и вдыхая свежий воздух, доносившийся из долины Вааля,
он любовался видневшимися на горизонте мельницами своего родного Дордрехта и вдруг
заметил, как оттуда целой стаей летят голуби и, трепеща на солнце, садятся на острые
шпили Левештейна.
"Эти голуби, -- подумал ван Берле, -- прилетают из Дордрехта и, следовательно,
могут вернуться обратно. Если бы кто-нибудь привязал к крылу голубя записку, то,
возможно, она дошла бы до Дордрехта, где обо мне горюют".
И, помечтав еще некоторое время, ван Берле добавил: "Этим "кто-нибудь" буду я".
Можно быть терпеливым, когда вам двадцать восемь лет и вы осуждены на вечное
заключение, то есть приблизительно на двадцать две или на двадцать три тысячи дней.
Ван Берле не покидала мысль о его трех луковичках, ибо, подобно сердцу, которое
бьется в груди, она жила в его памяти. Итак, ван Берле все время думал только о
них, соорудил ловушку для голубей и стал их приманивать туда всеми способами, какие
предоставлял ему его стол, на который ежедневно выдавалось восемнадцать голландских
су, равных двенадцати французским. И после целого месяца безуспешных попыток ему
удалось поймать самку.
Он употребил еще два месяца, чтобы поймать самца. Он запер их в одной клетке
и в начале 1673 года, после того, как самка снесла яйца, выпустил ее на волю. Уверенная
в своем самце, в том, что он выведет за нее птенцов, она радостно улетела в Дордрехт,
унося под крылышком записку.
Вечером она вернулась обратно. Записка оставалась под крылом. Она сохраняла эту
записку таким образом пятнадцать дней, что вначале очень разочаровало, а потом и
привело в отчаяние ван Берле.
На шестнадцатый день голубка прилетела без записки.
Записка была адресована Корнелиусом его кормилице, старой фрисландке, и он обращался
к милосердию всех, кто найдет записку, умоляя передать ее по принадлежности как
можно скорее.
В письме к кормилице была вложена также записка, адресованная Розе.
Кормилица получила это письмо. И вот каким путем.
Уезжая из Дордрехта в Гаагу, а из Гааги в Горкум, мингер Исаак Бокстель покинул
не только свой дом, не только своего слугу, не только свой наблюдательный пункт,
не только свою подзорную трубу, но и своих голубей.
Слуга, который остался без жалования, проел сначала те небольшие сбережения,
какие у него были, а затем стал поедать голубей. Увидев это, голуби стали перелетать
с крыши Исаака Бокстеля на крышу Корнелиуса ван Берле.
Кормилица была добрая женщина, и она чувствовала постоянную потребность любить
кого-нибудь. Она очень привязалась к голубям, которые пришли просить у нее гостеприимства.
Когда слуга Исаака потребовал последних двенадцать или пятнадцать голубей, чтобы
их съесть, она предложила их продать ей по шесть голландских су за штуку. Это было
вдвое больше действительной стоимости голубей. Слуга, конечно, согласился с большой
радостью. Таким образом, кормилица осталась законной владелицей голубей завистника.
Эти голуби, разыскивая, вероятно, хлебные зерна иных сортов и конопляные семена
повкуснее, объединились с другими голубями и в своих перелетах посещали Гаагу, Левештейн
и Роттердам. Случаю было угодно, чтобы Корнелиус ван Берле поймал как раз одного
из этих голубей.
Отсюда следует, что если бы завистник не покинул Дордрехта, чтобы поспешить за
своим соперником сначала в Гаагу, а затем в Горкум или Левештейн, то записка, написанная
Корнелиусом ван Берле, попала бы в его руки, а не в руки кормилицы. И тогда наш
бедный заключенный потерял бы даром и свой труд и время. И вместо того, чтобы иметь
возможность описать разнообразные события, которые подобно разноцветному ковру будут
развиваться под нашим пером, нам пришлось бы описывать целый ряд грустных, бледных
и темных, как ночной покров, дней.
Итак, записка попала в руки кормилицы ван Берле. И вот однажды, в первых числах
февраля, когда, оставляя за собой рождающиеся звезды, с неба спускались первые сумерки,
Корнелиус услышал вдруг на лестнице башни голос, который заставил его вздрогнуть.
Он приложил руку к сердцу и прислушался. Это был мягкий, мелодичный голос Розы.
Сознаемся, что Корнелиус не был так поражен неожиданностью и не ощутил той чрезвычайной
радости, которую он испытал бы, если бы это произошло помимо истории с голубями.
Голубь, взамен его письма, принес ему под крылом надежду, и он, зная Розу, ежедневно
ожидал, если только до нее дошла записка, известий о своей любимой и о своих луковичках.
Он приподнялся, прислушиваясь и наклоняясь к двери. Да, это несомненно, был тот
же голос, который так нежно взволновал его в Гааге.
Но сможет ли теперь Роза, которая приехала из Гааги в Левештейн, Роза, которой
удалось каким-то неведомым Корнелиусу путем проникнуть в тюрьму, -- сможет ли она
так же счастливо проникнуть к заключенному?
В то время, как Корнелиус ломал себе голову над этими вопросами, волновался и
беспокоился, открылось окошечко его камеры, и Роза, сияющая от счастья, еще более
прекрасная от пережитого ею в течение пяти месяцев горя, от которого слегка побледнели
ее щеки, Роза прислонила свою голову к решетке окошечка и сказала:
-- О сударь, сударь, вот и я.
Корнелиус простер руки, устремил к небу глаза и радостно воскликнул:
-- О Роза, Роза!
-- Тише, говорите шепотом, отец идет следом за мной, -- сказала девушка.
-- Ваш отец?
-- Да, там, во дворе, внизу, у лестницы. Он получает инструкции у коменданта.
Он сейчас поднимется.
-- Инструкции от коменданта?
-- Слушайте, я постараюсь объяснить вам все в нескольких словах. У штатгальтера
есть усадьба в одном лье от Лейдена. Собственно, это просто большая молочная ферма.
Всеми животными этой фермы ведает моя тетка, его кормилица. Как только я получила
ваше письмо, которое -- увы! -- я даже не смогла прочесть, но которое мне прочла
ваша кормилица, -- я сейчас же побежала к своей тетке и оставалась там до тех пор,
пока туда не приехал принц. А когда он туда приехал, я попросила его перевести отца
с должности привратника Гаагской тюрьмы на должность тюремного надзирателя в крепость
Левештейн. Он не подозревал моей цели; если бы он знал ее, он, может быть, и отказал
бы, но тут он, наоборот, удовлетворил мою просьбу.
-- Таким образом, вы здесь.
-- Как видите.
-- Таким образом, я буду видеть вас ежедневно?
-- Так часто, как я только смогу.
-- О Роза, моя прекрасная мадонна, Роза, -- воскликнул Корнелиус, -- так, значит,
вы меня немного любите?
-- Немного... -- сказала она. -- О, вы недостаточно требовательны, господин Корнелиус.
Корнелиус страстно протянул к ней руки, но сквозь решетку могли встретиться только
их пальцы.
-- Отец идет, -- сказала девушка.
И Роза быстро отошла от двери и устремилась навстречу старому Грифусу, который
показался на лестнице.
XV. Окошечко
За Грифусом следовала его собака.
Он обводил ее по всей тюрьме, чтобы в нужный момент она могла узнать заключенных.
-- Отец, -- сказала Роза, -- вот знаменитая камера, из которой бежал Гроций;
вы знаете, Гроций?
-- Знаю, знаю, мошенник Гроций, друг этого злодея Барневельта, казнь которого
я видел, будучи еще ребенком. Гроций! Из этой камеры он и бежал? Ну, так я ручаюсь,
что теперь никто больше из нее не сбежит.
И, открыв дверь, он стал впотьмах держать речь к заключенному.
Собака же в это время обнюхивала с ворчанием икры узника, как бы спрашивая, по
какому праву он остался жив, когда она видела, как его уводили палач и секретарь
суда.
Но красавица Роза отозвала собаку к себе.
-- Сударь, -- начал Грифус, подняв фонарь, чтобы осветить немного вокруг, --
в моем лице вы видите своего нового тюремщика. Я являюсь старшим надзирателем, и
все камеры находятся под моим наблюдением. Я не злой человек, но я непреклонно выполняю
все то, что касается дисциплины.
-- Но я вас прекрасно знаю, мой дорогой Грифус, -- сказал заключенный, став в
освещенное фонарем пространство.
-- Ах, так это вы, господин ван Берле, -- сказал Грифус: -- ах, так это вы, вот
как встречаешься с людьми!
-- Да, и я, к своему большому удовольствию, вижу, дорогой Грифус, что ваша рука
в прекрасном состоянии, раз в этой руке вы держите фонарь.
Грифус нахмурил брови.
-- Вот видите, -- сказал он, -- всегда в политике делают ошибки. Его высочество
даровал вам жизнь, -- я бы этого никогда не сделал.
-- Вот как! Но почему же? -- спросил Корнелиус.
-- Потому что вы и впредь будете устраивать заговоры. Ведь вы, ученые, общаетесь
с дьяволом.
-- Ах, Грифус, Грифус, -- сказал смеясь молодой человек, -- уже не за то ли вы
на меня так злы, что я вам плохо вылечил руку, или за ту плату, какую я с вас взял
за лечение!
-- Наоборот, черт побери, наоборот, -- проворчал тюремщик: -- вы слишком хорошо
мне ее вылечили, в этом есть какое-то колдовство: не прошло и шести недель, как
я стал владеть ею, словно с ней ничего не случилось. До такой степени хорошо, что
врач Бюйтенгофа предложил мне ее снова сломать, чтобы вылечить по правилам, обещая,
что на этот раз я не смогу ею действовать раньше чем через три месяца.
-- И вы на это не согласились?
-- Я сказал: нет! До тех пор, пока я смогу делать крестное знамение этой рукой,
-- Грифус был католиком, -- до тех пор, пока я смогу делать крестное знамение этой
рукой, мне наплевать на дьявола.
-- Но если вы плюете на дьявола, господин Грифус, то тем более вы не должны бояться
ученых.
-- О, ученые, ученые! -- воскликнул Грифус, не отвечая на вопрос -- Я предпочитаю
охранять десять военных, чем одного ученого Военные курят, пьют, напиваются. Они
становятся кроткими, как овечки, когда им дают виски или мозельвейн. Но, чтобы ученый
стал пить, курить Или напиваться О, да, они трезвенники, они ничего не тратят, сохраняют
свою голову ясной, чтобы устраивать заговоры. Но я вас предупреждаю, что вам устраивать
заговоры будет нелегко Прежде всего -- ни книг, ни бумаги, никакой чертовщины. Ведь
благодаря книгам Гроцию удалось бежать.
-- Я вас уверяю, господин Грифус, -- сказал ван Берле, что, быть может, был момент,
когда я подумывал о побеге, но теперь у меня, безусловно, нет этих помыслов.
-- Хорошо, хорошо, -- сказал Грифус: -- следите за собой; я так же буду следить.
Все равно, все равно его высочество допустил большую ошибку.
-- Не отрубив мне голову? Спасибо, спасибо, господин Грифус.
-- Конечно. Вы видите, как теперь спокойно себя ведут господа де Витты.
-- Какие ужасные вещи вы говорите, господин Грифус, -- сказал Корнелиус, отвернувшись,
чтобы скрыть свое отвращение. -- Вы забываете, что один из этих несчастных -- мой
лучший друг, а другой... другой мой второй отец.
-- Да, но я помню, что тот и другой были заговорщиками И к тому же я говорю так
скорее из чувства сострадания.
-- А, вот как! Ну, так объясните мне это, дорогой Грифус, я что-то плохо понимаю.
-- Да, если бы вы остались на плахе палача Гербрука...
-- То что же было бы?
-- А то, что вам не пришлось бы больше страдать. Между тем здесь, -- я этого
не скрываю, -- я сделаю вашу жизнь очень тяжелой.
-- Спасибо за обещание, господин Грифус.
И в то время, как заключенный иронически улыбался тюремщику, Роза за дверью ответила
ему улыбкой, полной утешения.
Грифус подошел к окну.
Было еще достаточно светло, чтобы можно было видеть, не различая деталей, широкий
горизонт, который терялся в сером тумане.
-- Какой отсюда вид? -- спросил тюремщик.
-- Прекрасный, -- ответил Корнелиус, глядя на Розу.
-- Да, да, слишком много простора, слишком много простора.
В это время встревоженные голосом незнакомца голуби вылетели из своего гнезда
и, испуганные, скрылись в тумане.
-- О, о, что это такое?
-- Мои голуби, -- ответил Корнелиус.
-- Мои голуби, -- закричал тюремщик. -- Мои голуби! Да разве заключенный может
иметь что-нибудь свое?
-- Тогда, -- ответил Корнелиус, -- это голуби, которых мне сам бог послал.
-- Вот уже одно нарушение правил, -- продолжал Грифус. -- Голуби! Ах, молодой
человек, молодой человек, я вас предупреждаю, что не позднее, чем завтра, эти птицы
будут жариться в моем котелке.
-- Вам нужно сначала поймать их, господин Грифус, -- возразил Корнелиус -- Вы
считаете, что я не имею права иметь этих голубей, но вы, клянусь вам, имеете на
это прав еще меньше, чем я.
-- То, что отложено, еще не потеряно, -- проворчал тюремщик, -- и не позднее
завтрашнего дня я им сверну шеи.
И, давая Корнелиусу это злое обещание, Грифус перегнулся через окно, осматривая
конструкцию гнезда. Это позволило Корнелиусу подбежать к двери и подать руку Розе,
которая прошептала ему:
-- Сегодня, в девять часов вечера.
Грифус, всецело занятый своим желанием захватить голубей завтра же, как он обещал,
ничего не видел, ничего не слышал и, закрыв окно, взял за руку дочь, вышел, запер
замок и направился к другому заключенному, пообещать ему что-нибудь в этом же роде.
Как только он вышел, Корнелиус подбежал к двери и стал прислушиваться к удалявшимся
шагам. Когда они совсем стихли, он подошел к окну и совершенно разрушил голубиное
гнездо.
Он предпочел навсегда расстаться со своими пернатыми друзьями, чем обрекать на
смерть милых вестников, которым он был обязан счастьем вновь видеть Розу.
Ни посещение тюремщика, ни его грубые угрозы, ни мрачная перспектива его надзора,
которым -- Корнелиусу это было хорошо известно -- он так злоупотреблял, -- ничто
не могло рассеять сладких грез Корнелиуса и в особенности той сладостной надежды,
которую воскресила в нем Роза.
