И тут ван Берле увидел это убийство, заметил влажные останки луковички, понял
дикую радость Грифуса и испустил крик отчаяния. В голове ван Берле молнией промелькнула
мысль -- убить этого злобного человека. Пылкая кровь ударила ему в голову, ослепила
его, и он поднял обеими руками тяжелый, полный бесполезной теперь земли, кувшин.
Еще один миг, и он опустил бы его на лысый череп старого Грифуса.
Его остановил крик, крик, в котором звенели слезы и слышался невыразимый ужас.
Это кричала за решеткой окошечка несчастная Роза, -- бледная, дрожащая, с простертыми
к небу руками. Ей хотелось броситься между отцом и другом.
Корнелиус уронил кувшин, который с грохотом разбился на тысячу мелких кусочков.
И только тогда Грифус понял, какой опасности он подвергался, и разразился ужасными
угрозами.
-- О, -- заметил Корнелиус, -- нужно быть очень подлым и тупым человеком, чтобы
отнять у бедного заключенного его единственное утешение -- луковицу тюльпана.
-- О, какое преступление вы совершили, отец! -- сказала Роза.
-- А, ты, болтунья, -- закричал, повернувшись к дочери, старик, кипевший от злости.
-- Не суй своего носа туда, куда тебя не спрашивают, а главное, проваливай отсюда,
да быстрей.
-- Презренный, презренный! -- повторял с отчаянием Корнелиус.
-- В конце концов это только тюльпан, -- прибавил Грифус, несколько сконфуженный.
-- Можно вам дать сколько угодно тюльпанов, у меня на чердаке их триста.
-- К черту ваши тюльпаны! -- закричал Корнелиус. -- Вы друг друга стоите. Если
бы у меня было сто миллиардов миллионов, я их отдал бы за тот тюльпан, который вы
раздавили.
-- Ага! -- сказал, торжествуя, Грифус. -- Вот видите, вам важен вовсе не тюльпан.
Вот видите, у этой штуки был только вид луковицы, а на самом деле в ней таилась
какая-то чертовщина, быть может, какой-нибудь способ переписываться с врагами его
высочества, который вас помиловал. Я правильно сказал, что напрасно вам не отрубили
голову.
-- Отец, отец! -- воскликнула Роза.
-- Ну, что же, тем лучше, тем лучше, -- повторял Грифус, приходя все в большее
возбуждение: -- я его уничтожил, я его уничтожил. И это будет повторяться каждый
раз, как вы только снова начнете. Да, да, я вас предупреждал, милый друг, что я
сделаю вашу жизнь тяжелой.
-- Будь проклят, будь проклят! -- рычал в полном отчаянии Корнелиус, щупая дрожащими
пальцами последние остатки луковички, конец стольких радостей, стольких надежд.
-- Мы завтра посадим другую, дорогой господин Корнелиус, -- сказала шепотом Роза,
которая понимала безысходное горе цветовода.
Ее нежные слова падали, как капли бальзама на кровоточащую рану Корнелиуса.
XVIII Поклонник Розы
Не успела Роза произнести эти слова, как с лестницы послышался голос. Кто-то
спрашивал у Грифуса, что случилось.
-- Вы слышите, отец! -- сказала Роза.
-- Что?
-- Господин Якоб зовет вас. Он волнуется.
-- Вот сколько шума наделали! -- заметил Грифус. -- Можно было подумать, что
этот ученый убивает меня. О, сколько всегда хлопот с учеными!
Потом, указывая Розе на лестницу, он сказал:
-- Ну-ка, иди вперед, сударыня. -- И, заперев дверь, он крикнул: -- Я иду к вам,
друг Якоб!
И Грифус удалился, уводя с собой Розу и оставив в глубоком горе и одиночестве
бедного Корнелиуса.
-- О, ты убил меня, старый палач! Я этого не переживу.
И действительно, бедный ученый захворал бы, если бы провидение не послало ему
того, что еще придавало смысл его жизни и что именовалось Розой.
Девушка пришла в тот же вечер.
Первыми ее словами было сообщение о том, что отец впредь не будет ему мешать
сажать цветы.
-- Откуда вы это знаете? -- спросил заключенный жалобным голосом девушку.
-- Я это знаю потому, что он это сам сказал.
-- Быть может, чтобы меня обмануть?
-- Нет, он раскаивается.
-- О, да, да, но слишком поздно.
-- Он раскаялся не по своей инициативе.
-- Как же это случилось?
-- Если бы вы знали, как его друг ругает его за это!
-- А, господин Якоб. Как видно, этот господин Якоб вас совсем не покидает.
-- Во всяком случае, он покидает нас, по возможности, реже.
И она улыбнулась той улыбкой, которая сейчас же рассеяла тень ревности, омрачившую
на мгновение лицо Корнелиуса.
-- Как это произошло? -- спросил заключенный.
-- А вот как. За ужином отец, по просьбе своего друга, рассказал ему историю
с тюльпаном или вернее, с луковичкой и похвастался подвигом, который он совершил,
когда уничтожил ее.
Корнелиус испустил вздох, похожий на стон.
-- Если бы вы только видели в этот момент нашего Якоба, -- продолжала Роза. --
Поистине я подумала, что он подожжет крепость: его глаза пылали, как два факела,
его волосы вставали дыбом; он судорожно сжимал кулаки; был момент, когда мне казалось,
что он хочет задушить моего отца. "Вы это сделали! -- закричал он: -- вы раздавили
луковичку?" -- "Конечно", -- ответил мой отец. -- "Это бесчестно! -- продолжал он
кричать. -- Это гнусно! Вы совершили преступление! "
Отец мой был ошеломлен. "Что, вы тоже с ума сошли?" -- спросил он своего друга.
-- О, какой благородный человек этот Якоб! -- пробормотал Корнелиус. -- У него
великодушное сердце и честная душа.
-- Во всяком случае, пробирать человека более сурово, чем он пробрал моего отца,
-- нельзя, -- добавила Роза. -- Он был буквально вне себя. Он бесконечно повторял:
"Раздавить луковичку, раздавить! О, мой боже, мой боже! Раздавить! "
Потом, обратившись ко мне: "Но ведь у него была не одна луковичка?" -- спросил
он.
-- Он это спросил? -- заметил, насторожившись, Корнелиус.
-- "Вы думаете, что у него была не одна? -- спросил отец. -- Ладно, поищем и
остальные".
"Вы будете искать остальные?" -- воскликнул Якоб, взяв за шиворот моего отца,
но тотчас же отпустил его.
Затем он обратился ко мне: "А что же сказал на это бедный молодой человек? "
Я не знала, что ответить. Вы просили меня никому не говорить, какое большое значение
придаете этим луковичкам. К счастью, отец вывел меня из затруднения.
Что он сказал? Да у него от бешенства на губах выступила пена.
Я прервала его. "Как же ему было не обозлиться? -- сказала я. -- С ним поступили
так жестоко, так грубо".
"Вот как, да ты с ума сошла! -- закричал в свою очередь отец. -- Скажите, какое
несчастье -- раздавить луковицу тюльпана! За один флорин их можно получить целую
сотню на базаре в Горкуме".
"Но, может быть, менее ценные, чем эта луковица -- ответила я, на свое несчастье.
-- И как же реагировал на эти слова Якоб? -- спросил Корнелиус.
-- При этих словах, должна заметить, мне показалось, что в его глазах засверкали
молнии.
-- Да, -- заметил Корнелиус, -- но это было не все, он еще что-нибудь сказал
при этом?
-- "Так вы, прекрасная Роза, -- сказал он вкрадчивым тоном, -- думаете, что это
была ценная луковица? "
Я почувствовала, что сделала ошибку.
"Мне-то откуда знать? -- ответила я небрежно: -- разве я понимаю толк в тюльпанах?
Я знаю только, раз мы обречены -- увы! -- жить вместе с заключенными, что для них
всякое времяпрепровождение имеет свою ценность. Этот бедный ван Берле забавлялся
луковицами. И вот я говорю, что было жестоко лишать его забавы".
"Но прежде всего, -- заметил отец, -- каким образом он добыл эту луковицу? Вот,
мне кажется, что было бы недурно узнать".
Я отвела глаза, чтобы избегнуть взгляда отца, но я встретилась с глазами Якоба.
Казалось, что он старается проникнуть в самую глубину моих мыслей.
Часто раздражение избавляет нас от ответа. Я пожала плечами, повернулась и направилась
к двери.
Но меня остановило одно слово, которое я услышала, хотя оно было произнесено
очень тихо.
Якоб сказал моему отцу: "Это не так трудно узнать, чорт побери". "Да, обыскать
его, и если у него есть еще и другие луковички, то мы их найдем", -- ответил отец.
"Да, обычно их должно быть три... "
-- Их должно быть три! -- воскликнул Корнелиус. -- Он сказал, что у меня три
луковички?
-- Вы представляете себе, что эти слова поразили меня не меньше вашего. Я обернулась.
Они были оба так
Поглощены, что не заметили моего движения. "Но, может быть, -- заметил отец:
-- он не прячет на себе эти луковички". -- "Тогда выведите его под каким-нибудь
предлогом из камеры, а тем временем я обыщу ее".
-- О, о, -- сказал Корнелиус: -- да ваш Якоб -- негодяй.
-- Да, я опасаюсь этого.
-- Скажите мне, Роза... -- продолжал задумчиво Корнелиус.
-- Что?
-- Не рассказывали ли вы мне, что в тот день, когда вы готовили свою грядку,
этот человек следил за вами?
-- Да.
-- Что он, как тень, проскользнул позади бузины?
-- Верно.
-- Что он не пропустил ни одного взмаха вашей лопаты?
-- Ни одного.
-- Роза, -- произнес, бледнея, Корнелиус.
-- Ну что?
-- Он выслеживал не вас.
-- Кого же он выслеживал?
-- Он влюблен не в вас.
-- В кого же тогда?
-- Он выслеживал мою луковичку. Он влюблен в мой тюльпан.
-- А, это вполне возможно! -- согласилась Роза.
-- Хотите в этом убедиться?
-- А каким образом?
-- Это очень легко.
-- Как?
-- Пойдите завтра в сад; постарайтесь сделать так, чтобы Якоб знал, как и в первый
раз, что вы туда идете; постарайтесь, чтобы, как и в первый раз, он последовал за
вами; притворитесь, что вы сажаете луковичку, выйдите из сада, но посмотрите сквозь
калитку, и вы увидите, что он будет делать.
-- Хорошо. Ну, а потом?
-- Ну, а потом мы поступим в зависимости от того, что он сделает.
-- Ах, -- вздохнула Роза, -- вы, господин Корнелиус, очень любите ваши луковицы.
-- Да, -- ответил заключенный, -- с тех пор, как ваш отец раздавил эту несчастную
луковичку, мне кажется, что у меня отнята часть моей жизни.
-- Послушайте, хотите испробовать еще один способ?
-- Какой?
-- Хотите принять предложение моего отца?
-- Какое предложение?
-- Он же предложил вам целую сотню луковиц тюльпанов.
-- Да, это правда.
-- Возьмите две или три, и среди этих двух-трех вы сможете вырастить и свою луковичку.
-- Да, это было бы неплохо, -- ответил Корнелиус, нахмурив брови, -- если бы
ваш отец был один, но тот, другой... этот Якоб, который за нами следит...
-- Ах, да, это правда. Но все же подумайте. Вы этим лишаете себя, как я вижу,
большого удовольствия.
Она произнесла эти слова с улыбкой, не вполне лишенной иронии.
Корнелиус на момент задумался. Было видно, что он борется с очень большим желанием.
-- И все-таки нет! -- воскликнул он, как древний стоик. -- Нет! Это было бы слабостью,
это было бы безумием. Это было бы подлостью отдавать на долю прихоти, гнева и зависти
нашу последнюю надежду. Я был бы человеком, не достойным прощения. Нет, Роза, нет!
Завтра мы примем решение относительно вашей луковички. Вы будете выращивать ее,
следуя моим указаниям. А что касается третьей, -- Корнелиус глубоко вздохнул, --
что касается третьей, храните ее в своем шкафу. Берегите ее, как скупой бережет
свою первую или последнюю золотую монету; как мать бережет своего сына; как раненый
бережет последнюю каплю крови в своих венах. Берегите ее, Роза У меня предчувствие,
что в этом наше спасение, что в этом наше богатство Берегите ее, и если бы огонь
небесный пал на Левештейн, то поклянитесь мне, Роза, что вместо ваших колец, вместо
ваших драгоценностей, вместо этого прекрасного золотого чепца, так хорошо обрамляющего
ваше личико, -- поклянитесь мне, Роза, что вместо всего этого вы спасете ту последнюю
луковичку, которая содержит в себе мой черный тюльпан.
-- Будьте спокойны, господин Корнелиус, -- сказала мягким, торжественно грустным
голосом Роза. -- Будьте спокойны, ваши желания для меня священны.
-- И даже, -- продолжал молодой человек, все более я более возбуждаясь, -- если
бы вы заметили, что за вами следят, что все ваши поступки выслеживают, что ваши
разговоры вызывают подозрения у вашего отца или у этого ужасного Якоба, которого
я ненавижу, -- тогда, Роза, пожертвуйте тотчас же мною, мною, который живет только
вами, у кого, кроме вас, нет ни единого человека на свете, пожертвуйте мною, не
посещайте меня больше.
Роза почувствовала, как сердце сжимается у нее в груди; слезы выступили на ее
глазах.
-- Увы! -- сказала она.
-- Что? -- спросил Корнелиус.
-- Я вижу...
-- Что вы видите?
-- Я вижу, -- сказала, рыдая, девушка, -- вы любите ваши тюльпаны так сильно,
что для другого чувства у вас в сердце не остается места.
И она убежала.
После ухода девушки Корнелиус провел одну из самых тяжелых ночей в своей жизни.
Роза рассердилась на него, и она была права. Она, быть может, не придет больше
к заключенному, и он больше ничего не узнает ни о Розе, ни о своих тюльпанах.
Но мы должны сознаться, к стыду нашего героя и садовода, что из двух привязанностей
Корнелиуса перевес был на стороне Розы. И когда, около трех часов ночи, измученный,
преследуемый страхом, истерзанный угрызениями совести, он уснул, в его сновидениях
черный тюльпан уступил первое место прекрасным голубым глазам белокурой фрисландки.
XIX. Женщина и цветок
Но бедная Роза, запершись в своей комнате, не могла знать, о ком или о чем грезил
Корнелиус Помня его слова, Роза склонна была думать, что он больше грезит о тюльпане,
чем о ней. И, однакоже, она ошибалась.
Но так как не было никого, кто мог бы ей сказать, что она ошибается, так как
неосторожные слова Корнелиуса, словно капли яда, отравили ее душу, то Роза не грезила,
а плакала.
Будучи девушкой неглупой и достаточно чуткой, Роза отдавала себе должное: не
в оценке своих моральных и физических качеств, а в оценке своего социального положения.
Корнелиус -- ученый, Корнелиус -- богат или, по крайней мере, был богат раньше,
до конфискации имущества. Корнелиус -- родом из торговой буржуазии, которая своими
вывесками, разрисованными в виде гербов, гордилась больше, чем родовое дворянство
своими настоящим" фамильными гербами. Поэтому Корнелиус мог смотреть на Розу только
как на развлечение, но если бы ему пришлось отдать свое сердце, то он, конечно,
отдал бы его скорее тюльпану, то есть самому благородному и самому гордому из всех
цветов, чем Розе, скромной дочери тюремщика.
