-- Вот ваш завтрак, -- сказал он.
-- Спасибо, друг Цербер, -- сказал заключенный: -- Он прибыл как раз вовремя,
-- я очень голоден.
-- А, вы голодны?
-- А почему бы и нет? -- спросил ван Берле.
-- Заговор как будто подвигается, -- сказал Грифус.
-- Какой заговор? -- спросил Корнелиус.
-- Ладно, мы знаем, в чем дело. Но мы будем следить, господин ученый, мы будем
следить, будьте спокойны.
-- Следите, дружище Грифус, следите, -- сказал ван Берле, -- мой заговор так
же, как и моя персона, всецело к вашим услугам.
-- Ничего, в полдень мы это выясним.
Грифус ушел.
-- "В полдень", -- повторил Корнелиус, -- что он этим хотел сказать? Ну что же,
подождем полудня; в полдень увидим.
Корнелиусу не трудно было дождаться полудня, -- ведь он ждал девяти часов вечера.
Пробило двенадцать часов дня, и на лестнице послышались не только шаги Грифуса,
но также и шаги трехчетырех солдат, поднимавшихся с ним.
Дверь раскрылась, вошел Грифус, пропустил людей в камеру и запер за ними дверь.
-- Вот теперь начинайте обыск.
Они искали в карманах Корнелиуса, искали между камзолом и жилетом, между жилетом
и рубашкой, между рубашкой и его телом, -- ничего не нашли.
Искали в простынях, искали в тюфяке, -- ничего не нашли.
Корнелиус был очень рад, что не согласился в свое время оставить у себя третью
луковичку. Как бы она ни была хорошо спрятана, Грифус при этом обыске, без сомнения,
нашел бы ее и поступил бы с ней так же, как и с первой. Впрочем, никогда еще ни
один заключенный не присутствовал с более спокойным видом при обыске своего помещения.
Грифус ушел с карандашом и тремя или четырьмя листками бумаги, которые Роза дала
Корнелиусу. Это были его единственные трофеи.
В шесть часов Грифус вернулся, но уже один. Корнелиус хотел смягчить его, но
Грифус заворчал, оскалив клык, который торчал у него в углу рта, и, пятясь, словно
боясь, что на него нападут, вышел.
Корнелиус рассмеялся.
Грифус крикнул ему сквозь решетку:
-- Ладно, ладно, смеется тот, кто смеется последним.
Последним должен был смеяться, по крайней мере, сегодня вечером, Корнелиус, так
как ждал Розу.
В девять часов пришла Роза, но Роза пришла на этот раз без фонаря. Розе больше
не нужен был фонарь: она уже умела читать.
К тому же фонарь мог выдать Розу, за которой Якоб шпионил больше, чем когда-либо.
Кроме того, свет выдавал на лице Розы краску, когда она краснела.
О чем говорили молодые люди в этот вечер? О вещах, о которых говорят во Франции
на пороге дома, в Испании -- с двух соседних балконов, на востоке -- с крыши дома.
Они говорили о вещах, которые окрыляют бег часов, которые сокращают полет времени
Они говорили обо всем, за исключением черного тюльпана. В десять часов, как обычно,
они расстались.
Корнелиус был счастлив, так счастлив, как только может быть счастлив цветовод,
которому ничего не сказали о его тюльпане. Он находил Розу прекрасной, он находил
ее милой, стройной, очаровательной.
Но почему Роза запрещала ему говорить о черном тюльпане?
Это был большой недостаток Розы.
И Корнелиус сказал себе, вздыхая, что женщина -- существо несовершенное.
Часть ночи он размышлял об этом несовершенстве Это значит, что все время, пока
он бодрствовал, он думал о Розе.
А когда он уснул, он грезил о ней.
Но в его грезах Роза была куда совершеннее, чем Роза наяву; эта Роза не только
говорила о тюльпане, но она даже принесла Корнелиусу чудесный черный тюльпан, распустившийся
в китайской вазе.
Корнелиус проснулся, весь трепеща от радости и бормоча:
-- Роза, Роза, люблю тебя.
И так как было уже светло, он считал лишним засыпать. И весь день он не расставался
с мыслями, с которыми проснулся.
Ах, если бы только Роза разговаривала о тюльпане, Корнелиус предпочел бы Розу
и Семирамиде, и Клеопатре, и королеве Елизавете, и королеве Анне Австрийской, то
есть самым великим и самым прекрасным королевам мира. Но Роза запретила говорить
о тюльпане под угрозой прекратить свои посещения. Роза запретила упоминать о тюльпане
раньше чем через три дня.
Правда, это были семьдесят два часа, подаренные возлюбленному, но это были в
то же время и семьдесят два часа, отнятые у цветовода. Правда, из этих семидесяти
двух часов -- тридцать шесть уже прошли. Остальные тридцать шесть часов так же быстро
пройдут, -- восемнадцать -- на ожидание, восемнадцать -- на воспоминания.
Роза пришла в то же самое время. Корнелиус и в этот раз героически вынес положенное
ею испытание.
Впрочем, прекрасная посетительница отлично понимала, что, выставляя известные
требования, надо в свою очередь идти на уступки. Роза позволяла Корнелиусу касаться
ее пальцев сквозь решетку окошечка. Роза позволяла ему целовать сквозь решетку ее
волосы. Бедный ребенок, все эти ласки были для нее куда опасней разговора о черном
тюльпане!
Она поняла это, придя к себе с бьющимся сердцем, пылающим лицом, сухими губами
и влажными глазами.
На другой день, после первых же приветствий, после первых же ласк, она посмотрела
сквозь решетку на Корнелиуса таким взглядом, который хотя и не был виден впотьмах,
но который можно было почувствовать.
-- Знаете, -- сказала она, -- он пророс.
-- Пророс? кто? что? -- спросил Корнелиус, не осмеливаясь поверить, что она по
собственной воле уменьшила срок испытания.
-- Тюльпан, -- сказала Роза.
-- Как так? Вы, значит, разрешаете?
-- Да, разрешаю, -- сказала Роза тоном матери, которая разрешает какую-нибудь
забаву своему ребенку.
-- Ах, Роза! -- воскликнул Корнелиус, вытягивая к решетке свои губы, в надежде
прикоснуться к щеке, к руке, ко лбу, к чему-нибудь.
И он коснулся полуоткрытых губ.
Роза тихо вскрикнула.
Корнелиус понял, что нужно торопиться, что этот неожиданный поцелуй взволновал
Розу.
-- А как он пророс? Ровно?
-- Ровно, как фрисландское веретено, -- сказала Роза.
-- И он уже высокий?
-- В нем, по крайней мере, два дюйма высоты.
-- О Роза, ухаживайте за ним хорошенько, и вы увидите, как он быстро станет расти.
-- Могу ли я еще больше ухаживать за ним? -- сказала Роза. -- Я ведь только о
нем и думаю.
-- Только о нем? Берегитесь, Роза, -- теперь я стану ревновать.
-- Ну, вы же хорошо знаете, что думать о нем -- это все равно, что думать о вас.
Я его никогда не теряю из виду. Мне его видно с постели. Это -- первое, что я вижу,
просыпаясь. Это -- последнее, что скрывается от моего взгляда, когда я засыпаю.
Днем я сажусь около него и работаю, так как с тех пор, как он в моей комнате, я
ее не покидаю.
-- Вы хорошо делаете, Роза. Ведь, вы знаете, -- это ваше приданое.
-- Да, и благодаря ему я смогу выйти замуж за молодого человека двадцати шести
-- двадцати восьми лет, которого я полюблю.
-- Замолчите, злючка вы этакая!
И Корнелиусу удалось поймать пальцы молодой девушки, что если и не изменило темы
разговора, то, во всяком случае, прервало его.
В этот вечер Корнелиус был самым счастливым человеком в мире. Роза позволяла
ему держать свою руку столько, сколько ему хотелось, и он мог в то же время говорить
о тюльпане.
Последующий каждый день вносил что-нибудь новое и в рост тюльпана и в любовь
двух молодых людей. То это были листья, которые стали разворачиваться, то это был
сам цветок, который начал формироваться.
При этом известии Корнелиус испытал огромную радость, он стал забрасывать девушку
вопросами с быстротой, доказывавшей всю их важность.
-- Он начал формироваться! -- воскликнул Корнелиус, -- начал формироваться!
-- Да, он формируется, -- повторяла Роза.
От радости у Корнелиуса закружилась голова, и он вынужден был схватиться за решетку
окошечка:
-- О, боже мой!
Потом он снова начал расспрашивать.
-- А овал у него правильный? Цилиндр бутона без вмятины? Кончики лепестков зеленые?
-- Овал величиной с большой палец и вытягивается иглой, цилиндр по бокам расширяется,
кончики лепестков вот-вот раскроются.
В эту ночь Корнелиус спал мало. Наступал решительный момент, когда должны были
приоткрыться кончики лепестков.
Через два дня Роза объявила, что они приоткрылись.
-- Приоткрылись, Роза, приоткрылись! -- воскликнул Корнелиус. -- Значит, можно,
значит, уже можно различить...
И заключенный, задыхаясь, остановился.
-- Да, -- ответила Роза, -- да, можно различить по" Лоску другого цвета, тонкую
как волосок.
-- А какого цвета? -- спросил, дрожа, Корнелиус.
-- О, очень темного, -- ответила Роза.
-- Коричневого?
-- О нет, темнее.
-- Темнее, дорогая Роза, темнее! Спасибо! Он темный, как черное дерево, темный,
как...
-- Темный, как чернила, которыми я вам писала.
Корнелиус испустил крик безумной радости.
-- О, -- сказал он, -- нет ангела, равного вам, Роза.
-- Правда? -- ответила Роза улыбкой на этот восторг.
-- Роза, вы так много трудились, так много сделали для меня; Роза, мой тюльпан
расцветет, мой тюльпан будет черного цвета; Роза, Роза -- вы одно из самых совершенных
творений природы!
-- После тюльпана, конечно?
-- Ах, замолчите, негодная, замолчите из сострадания, не портите мне моей радости!
Но скажите, Роза, если тюльпан находится в таком состоянии, то он начнет цвести
дня через два, самое позднее через три?
-- Да, завтра или послезавтра.
-- О, я его не увижу! -- воскликнул Корнелиус, отклонившись назад, -- и я не
поцелую его, как чудо природы, которому нужно поклоняться, как я целую ваши руки,
Роза, как я целую ваши волосы, как я целую ваши щечки, когда они случайно оказываются
близко от окошечка.
Роза приблизила свою щеку к решетке, но не случайно, а намеренно; губы молодого
человека жадно прильнули к ней.
-- Ну, что же, если хотите, я срежу цветок, -- сказала Роза.
-- О, нет, нет; как только он расцветет, Роза, поставьте его совсем в тени и
в тот же момент, в тот же момент пошлите в Гаарлем и сообщите председателю общества
цветоводства, что большой черный тюльпан расцвел. Гаарлем далеко, я знаю, но за
деньги вы найдете курьера. У вас есть деньги, Роза?
Роза улыбнулась.
-- О, да, -- сказала она.
-- Достаточно? -- спросил Корнелиус.
-- У меня триста флоринов.
-- О, если у вас триста флоринов, Роза, то вы не должны посылать курьера, вы
должны сами ехать в Гаарлем.
-- Но в это время цветок...
-- О, цветок, вы его возьмете с собой; вы понимаете, что вам с ним нельзя расставаться
ни на минуту.
-- Но, не расставаясь с ним, я расстаюсь с вами, -- господин Корнелиус, -- сказала
Роза грустно.
-- Ах, это верно, моя милая, дорогая Роза! Боже, как злы люди! Что я им сделал,
за что они лишили меня свободы? Вы правы, Роза, я не смогу жить без вас. Ну, что
же, вы пошлете кого-нибудь в Гаарлем, вот и все; а, кроме того, это чудо достаточно
велико для того, чтобы председатель мог побеспокоиться и лично приехать в Левештейн
за тюльпаном.
Затем он вдруг остановился и сказал дрожащим голосом:
-- Роза, Роза, а если тюльпан не будет черным?
-- Ну что же, об этом вы узнаете завтра или послезавтра вечером.
-- Ждать до вечера, чтобы это узнать, Роза! Я умру от нетерпения. Не можем ли
мы установить какой-нибудь условный знак?
-- Я сделаю лучше.
-- Что вы сделаете?
-- Если он распустится ночью, я приду; я приду сама сказать вам об этом. Если
он распустится днем, я пройду мимо вашей двери и просуну записку или под дверь,
или через окошечко, между первым и вторым обходом моего отца.
-- Так, так. Роза, одно слово от вас с весточкой об этом будет для меня двойным
счастьем.
-- Вот уже десять часов, я должна покинуть вас.
-- Да, да, идите. Роза, идите.
Роза ушла почти печальная. Корнелиус почти прогнал ее. Правда, он сделал это
для того, чтобы она наблюдала за черным тюльпаном.
XXII. Цветок расцвел
Корнелиус провел очень приятную, но в то же время очень тревожную ночь. Каждую
минуту ему казалось, что его зовет нежный голос Розы. Он внезапно просыпался, подбегал
к двери, прислонял свое лицо к окошечку, но у окошечка никого не было, коридор был
пуст.
Роза тоже бодрствовала, но она была счастливее его: она следила за тюльпаном.
Перед ней, перед ее глазами стоял благородный цветок, чудо из чудес, не только до
сих пор невиданное, но и считавшееся недостижимым.
Что скажет свет, когда узнает, что черный тюльпан расцвел, что он существует
и что вырастил его ван Берле, заключенный?
Как решительно прогнал бы Корнелиус человека, который пришел бы предложить ему
свободу в обмен на тюльпан!
Следующий день не принес с собой никаких новостей. Тюльпан еще не распустился.
День прошел, как и ночь.
Пришла ночь, и с ней явилась Роза, радостная и легкая, подобная птице.
-- Ну, как? -- спросил Корнелиус.
-- Ну, что же, все идет прекрасно. Этой ночью, несомненно, ваш тюльпан расцветет.
-- И будет черного цвета?
-- Черного, как смоль.
-- Без единого пятнышка другого цвета?
-- Без единого пятнышка.
-- О, радость! Роза, я провел ночь, мечтая сначала о вас...
Роза сделала движение, которое выражало недоверие.
-- Затем о том, как мы должны поступить.
-- Ну, и как?
-- Как? А вот что я решил. Как только тюльпан расцветет, как только мы установим,
что он черный, вам нужно будет сейчас же найти курьера.
-- Если дело только в этом, то у меня уже есть курьер наготове.
-- Курьер, которому можно довериться?
-- Курьер, за которого я отвечаю. Один из моих поклонников.
-- Это, надеюсь, не Якоб?
-- Нет, успокойтесь, это лодочник из Левештейна, бойкий малый, лет двадцати пяти-двадцати
шести!
-- О, дьявол!
-- Будьте покойны, -- сказала, смеясь, Роза, -- он еще не достиг того возраста,
который вы назначили, -- от двадцати шести до двадцати восьми лег.
-- Словом, вы считаете, что на этого молодого человека можно положиться?
-- Как на меня самое. Он бросится со своей лодки в Вааль или в Маас, куда мне
будет угодно, если я ему это прикажу.
-- Ну, хорошо, Роза, через десять часов этот парень сможет быть в Гаарлеме. Вы
мне дадите бумагу и карандаш или, лучше, чернила и перо, и я напишу или, лучше всего,
напишите вы сами; ведь я -- несчастный заключенный; в этом еще усмотрят, по примеру
вашего отца, какойнибудь заговор. Вы напишете председателю общества цветоводов,
и я уверен, что председатель приедет.
