Только одного боялся приговоренный во время своего пути, на который он смотрел,
как на конец своего великого путешествия, именно -- что он увидит Грифуса и не увидит
Розы. Какое злорадное удовлетворение должно загореться на лице отца! Какое страдание
-- на лице дочери!
Как будет радоваться Грифус казни, этой дикой мести за справедливый в высшей
степени поступок, совершить который Корнелиус считал своим долгом.
Но Роза, бедная девушка! Что, если он ее не увидит, если он умрет, не дав ей
последнего поцелуя или, по крайней мере, не послав последнего "прости"! Неужели
он умрет, не получив никаких известий о большом черном тюльпане?
Нужно было иметь много мужества, чтобы не разрыдаться в такой момент.
Корнелиус смотрел направо, Корнелиус смотрел налево, но он дошел до площади,
не увидев ни Розы, ни Грифуса.
Он был почти удовлетворен.
На площади Корнелиус стал усиленно искать глазами стражников, своих палачей,
и действительно увидел дюжину солдат, которые стояли вместе и разговаривали. Стояли
вместе и разговаривали, но без мушкетов; стояли вместе и разговаривали, но не выстроенные
в шеренгу. Они скорее шептались, чем разговаривали, -- поведение, показавшееся Корнелиусу
не достойным той торжественности, какая обычно бывает перед такими событиями.
Вдруг, хромая, пошатываясь, опираясь на костыль, появился из своего помещения
Грифус. Взгляд его старых серых кошачьих глаз зажегся в последний раз ненавистью.
Он стал теперь осыпать Корнелиуса потоком гнусных проклятий; ван Берле вынужден
был обратиться к офицеру:
-- Сударь, -- сказал он, -- я считаю недостойным позволять этому человеку так
оскорблять меня, да еще в такой момент.
-- Послушайте-ка, -- ответил офицер смеясь, -- да ведь вполне понятно, что этот
человек зол на вас; вы, говорят, здорово избили его?
-- Но, сударь, это же было при самозащите.
-- Ну, -- сказал офицер, философски пожимая плечами, -- ну, и оставьте его; пусть
его говорит. Не все ли вам теперь равно?
Холодный пот выступил у Корнелиуса на лбу, когда он услышал этот ответ, который
воспринял, как иронию, несколько грубую, особенно со стороны офицера, приближенного,
как говорили, к особе принца.
Несчастный понял, что у него нет больше никакой надежды, что у него нет больше
друзей, и он покорился своей участи.
-- Пусть так, -- прошептал он, склонив голову.
Затем он обратился к офицеру, который, казалось, любезно выжидал, пока он кончит
свои размышления.
-- Куда же, сударь, мне теперь идти? -- спросил он.
Офицер указал ему на карету, запряженную четверкой лошадей, сильно напоминавшую
ему ту карету, которая при подобных же обстоятельствах уже раз бросилась ему в глаза
в Бюйтенгофе.
-- Садитесь в карету, -- сказал офицер.
-- О, кажется, мне не воздадут чести на крепостной площади.
Корнелиус произнес эти слова настолько громко, что стражник -- историк", который,
казалось, был приставлен к его персоне, услышал их. По всей вероятности, он счел
своим долгом дать Корнелиусу новое разъяснение, так как подошел к дверце кареты,
и, пока офицер, стоя на подножке, делал какие-то распоряжения, он тихо сказал Корнелиусу:
-- Бывали и такие случаи, когда осужденных привозили в родной город и, чтобы
пример был более наглядным, казнили у дверей их дома. Это зависит от обстоятельств.
Корнелиус в знак благодарности кивнул головой. Затем подумал про себя: "Ну, что
же, слава богу, есть хоть один парень, который не упускает случая сказать вовремя
слово утешения".
-- Я вам очень благодарен, мой друг, прощайте.
Карета тронулась.
-- Ах, негодяй, ах, мерзавец! -- вопил Грифус, показывая кулаки своей жертве,
ускользнувшей от него. -- Он все же уезжает, не вернув мне дочери.
"Если меня повезут в Дордрехт, -- подумал Корнелиус, -- то, проезжая мимо моего
дома, я увижу, разорены ли мои бедные грядки".
XXX. Где начинают сомневаться, к какой казни был приговорен Корнелиус ван Берле
Карета ехала целый день. Она оставила Дордрехт слева, пересекла Роттердам и достигла
Дельфта. К пяти часам вечера проехали, по крайней мере, двадцать лье.
Корнелиус обращался с несколькими вопросами к офицеру, служившему ему одновременно
и стражей, и спутником, но, несмотря на всю осторожность этих вопросов, они, к его
огорчению, оставались без ответа.
Корнелиус сожалел, что с ним не было того стражника, который так охотно говорил,
-- не заставляя себя просить. Он, по всей вероятности, и на этот раз сообщил бы
ему такие же приятные подробности и дал бы такие же точные объяснения, как и в первых
двух случаях.
Карета ехала и ночью. На другой день, на рассвете, Корнелиус был за Лейденом,
и по левую сторону его находилось Северное море, а по правую залив Гаарлема.
Три часа спустя они въехали в Гаарлем.
Корнелиус ничего не знал о том, что произошло за это время в Гаарлеме, и мы оставим
его в этом неведении, пока сами события не откроют ему случившегося.
Но мы не можем таким же образом поступить и с читателем, который имеет право
быть обо всем осведомленным, даже раньше нашего героя.
Мы видели, что Роза и тюльпан, как брат с сестрой или как двое сирот, были оставлены
принцем Вильгельмом Оранским у председателя ван Систенса.
До самого вечера Роза не имела от штатгальтера никаких известий.
Вечером к ван Систенсу пришел офицер; он пришел пригласить Розу от имени его
высочества в городскую ратушу. Там ее провели в зал совещаний, где она застала принца,
который что-то писал.
Принц был один. У его ног лежала большая фрисландская борзая. Верное животное
так пристально смотрело на него, словно пыталось сделать то, чего не смог еще сделать
ни один человек: прочесть мысли своего господина.
Вильгельм продолжал еще некоторое время писать, потом поднял глаза и увидел Розу,
стоявшую в дверях.
-- Подойдите, мадемуазель, -- сказал он, не переставая писать.
Роза сделала несколько шагов по направлению к столу.
-- Монсеньер, -- сказала она, остановившись.
-- Хорошо, садитесь.
Роза подчинилась, так как принц смотрел на нее. Но, как только он опустил глаза
на бумагу, она смущенно поднялась с места. Принц кончал свое письмо. В это время
собака подошла к Розе и стала ее ласково обнюхивать.
-- А, -- сказал Вильгельм своей собаке, -- сейчас видно, что это твоя землячка;
ты узнал ее.
Затем он обратился к Розе, устремив на нее испытующий, задумчивый взгляд.
-- Послушай, дочь моя, -- сказал он.
Принцу было не больше двадцати трех лет, а Розе восемнадцать или двадцать; он
вернее мог бы сказать: "сестра моя".
-- Дочь моя, -- сказал он тем странно строгим тоном, от которого цепенели все
встречавшиеся с ним, -- мы сейчас наедине, давай поговорим.
Роза задрожала всем телом, несмотря на то, что у принца был очень благожелательный
вид.
-- Монсеньер... -- пролепетала она.
-- У вас отец в Левештейне?
-- Да, монсеньер.
-- Вы его не любите?
-- Я не люблю его, монсеньер, по крайней мере, так, как дочь должна бы любить
своего отца.
-- Не хорошо, дочь моя, не любить своего отца, но хорошо говорить правду своему
принцу.
Роза опустила глаза.
-- А за что вы не любите вашего отца?
-- Мой отец очень злой человек.
-- В чем же он проявляет свою злость?
-- Мой отец дурно обращается с заключенными.
-- Со всеми?
-- Со всеми.
-- Но можете вы его упрекнуть в том, что он особенно дурно обращается с одним
из них?
-- Мой отец особенно дурно обращается с господином ван Берле, который...
-- Который ваш возлюбленный?
Роза отступила на один шаг.
-- Которого я люблю, монсеньер, -- гордо ответила она.
-- Давно уже? -- спросил принц.
-- С того дня, как я его увидела.
-- А когда вы его увидели?
-- На другой день после ужасной смерти великого пенсионария Яна и его брата Корнеля.
Принц сжал губы, нахмурил лоб и опустил веки, чтобы на миг спрятать свои глаза.
Через секунду молчания он продолжал:
-- Но какой смысл вам любить человека, который обречен на вечное заключение и
смерть в тюрьме?
-- А тот смысл, монсеньер, что если он обречен всю свою жизнь провести в тюрьме
и там же умереть, я смогу облегчить ему там и жизнь и смерть.
-- А вы согласились бы быть женой заключенного?
-- Я была бы самым гордым и счастливым существом в мире, если бы я была женой
ван Берле, но...
-- Но что?
-- Я не решаюсь сказать, монсеньер.
-- В вашем тоне слышится надежда; на что вы надеетесь?
Она подняла свои ясные глаза, такие умные и проницательные, и всколыхнула милосердие,
спавшее мертвым сном в самой глубине этого темного сердца.
-- А я понял.
Роза улыбнулась, сложив умоляюще руки.
-- Вы надеетесь на меня? -- сказал принц.
-- Да, монсеньер.
-- А!
Принц запечатал письмо, которое он только что написал, и позвал одного из офицеров.
-- Господин ван Декен, -- сказал он, -- свезите в Левештейн вот это послание.
Вы прочтете распоряжение, которое я даю коменданту, и выполните все, что касается
вас лично.
Офицер поклонился, и вскоре под гулкими сводами ратуши раздался лошадиный топот.
-- Дочь моя, -- сказал принц, -- в воскресенье будет праздник тюльпана; воскресенье
-- послезавтра. Вот вам пятьсот флоринов, нарядитесь на эти деньги, так как я хочу,
чтобы этот день был для вас большим праздником.
-- А в каком наряде ваше высочество желает меня видеть? -- прошептала Роза.
-- Оденьтесь в костюм фрисландской невесты, -- сказал Вильгельм, -- он будет
вам очень к лицу.
XXXI. Гаарлем
Гаарлем, в который мы входили три дня тому назад с Розой и в который мы сейчас
вошли вслед за заключенным, -- красивый город, имеющий полное право гордиться тем,
что он самый тенистый город Голландии.
В то время, как другие города стремились блистать арсеналами, верфями, магазинами
и рынками, Гаарлем славился среди всех городов Соединенных провинций своими прекрасными,
пышными вязами, стройными тополями и главным образом своими тенистыми аллеями, над
которыми шатровым сводом раскидывались кроны дубов, лип и каштанов.
Гаарлем, видя, что его сосед Лейден и царственный Амстердам стремятся стать --
один -- городом науки, другой -- столицей коммерции, -- Гаарлем решил стать центром
земледелия или, вернее, центром садоводства. И действительно, хорошо защищенный
от ветров, хорошо согреваемый солнцем, он давал садовникам те преимущества, которых
не мог бы им предоставить ни один другой город, обвеваемый морскими ветрами или
опаляемый на равнине солнцем.
И в Гаарлеме обосновались люди со спокойным характером, с тяготением к земле
и ее дарам, тогда как в Амстердаме и Роттердаме жили люди беспокойные, подвижные,
любящие путешествия и коммерцию, а в Гааге -- все политики и общественные деятели.
Мы говорим, что Лейден был городом науки. Гаарлем же проникся любовью к изящным
вещам -- к музыке, живописи, к фруктовым садам, аллеям, лесам и цветникам. Гаарлем
до безумия полюбил цветы и среди них больше всего -- тюльпаны.
И, как вы видите, мы совершенно естественным путем подходим к описанию того момента,
когда город Гаарлем готовился -- 15 мая 1673 года -- вручить назначенную им премию
в сто тысяч флоринов тому, кто вырастил большой черный тюльпан без пятен и недостатков.
Выявив свою специальность, заявив во всеуслышание о своей любви к цветам вообще
и в особенности к тюльпанам в эту эпоху войн и восстаний, Гаарлем почувствовал неописуемую
радость, достигнув идеала своих стремлений, с полным правом приписывая себе величайшую
честь того, что при его участии был взращен и расцвел идеальный тюльпан. И Гаарлем,
этот красивый город, полный зелени и солнца, тени и света, Гаарлем пожелал превратить
церемонию вручения награды в праздник, который навсегда сохранился бы в памяти потомства.
И он имел на это тем большее право, что Голландия -- страна празднеств. Никогда
ни один из самых ленивых народов мира не производил столько шума, не пел и не плясал
с таким жаром, как это все проделывали добрые республиканцы Семи провинций во время
своих увеселений.
Для того, чтобы убедиться в этом, стоит только посмотреть на картины обоих Тенирсов.
Известно, что ленивые люди больше других склонны утомлять себя, но только не работой,
а развлечениями.
Итак, Гаарлем переживал тройную радость; он готовился отпраздновать тройное торжество:
во-первых, был выращен черный тюльпан; во-вторых, на торжестве присутствовал, как
истый голландец, принц Вильгельм Оранский. Наконец, после разорительной войны 1672
года являлось вопросом государственной чести показать французам, что фундамент Батавской
республики настолько прочен, что на нем можно плясать под аккомпанемент морских
орудий.
Общество садоводов Гаарлема оказалось на должной высоте, жертвуя сто тысяч флоринов
за луковицу тюльпана. Город не пожелал отстать от него и ассигновал такую же сумму
для организации празднества в честь присуждения премии.
И вот, воскресенье, назначенное для этой церемонии, стало днем народного ликования
Необыкновенный энтузиазм охватил горожан. Даже те, кто обладал насмешливым характером
французов, привыкших вышучивать всех и вся, не могли не восхищаться этими славными
голландцами, готовыми с одинаковой легкостью тратить деньги на сооружение корабля
для борьбы с врагами, то есть для поддержания национальной чести, и на вознаграждение
за открытие нового цветка, которому суждено было блистать один день и развлекать
в течение этого дня женщин, ученых и любопытных.
Во главе представителей города и комитета садоводов блистал господин ван Систенс,
одетый в самое лучшее свое платье. Этот достойный человек употребил все усилия,
чтобы походить изяществом темного и строгого одеяния на свой любимый цветок, и поторопимся
добавить, что он успешно достиг этого. Черный стеклярус, синий бархат, темнофиолетовый
шелк, в сочетании с ослепительной чистоты бельем -- вот что входило в церемониальный
костюм председателя, который шел во главе комитета с огромным букетом в руках.
Позади комитета, пестрого, как лужайка, ароматного, как весна, шли по порядку
ученые общества города, магистратура, военные, представители дворянства и крестьянства.
Что же касается народной массы, то даже у господ республиканцев Семи провинций она
не имела своего места в этой процессии: ей предоставлялось глазеть на нее, теснясь
по бокам.
