"Бедный Атос! - думал он. - Он не поймет, что все это значит. Он уснул, должно
быть, ожидая меня, или же отправился домой, а там узнал, что у него была женщина.
Женщина у Атоса! Впрочем, была ведь женщина у Арамиса. Все это очень странно, и
мне очень хотелось бы знать, чем все это кончится".
- Плохо, сударь, плохо! - послышался голос, в котором д'Артаньян: узнал голос
Планше.
Дело в том, что, разговаривая с самим собою вслух, как это случается с людьми,
чем-либо сильно озабоченными, он незаметно для самого себя очутился в подъезде своего
дома, в глубине которого поднималась лестница, ведущая в его квартиру.
- Как - плохо? Что ты хочешь этим сказать, дурак? - спросил д'Артаньян. - Что
здесь произошло?
- Всякие несчастья.
- Какие?
- Во-первых, арестовали господина Атоса.
- Арестовали? Атос арестован? За что?
- Его застали у вас. Его приняли за вас.
- Кто же его арестовал?
- Стражники. Их позвали на помощь те люди в черном, которых вы прогнали.
- Но почему он не назвался, не объяснил, что не имеет никакого отношения к этому
делу?
- Он бы ни за что этого не сделал, сударь. Вместо этого он подошел поближе ко
мне и шепнул: "Сейчас необходимо быть свободным твоему господину, а не мне. Ему
известно все, а мне ничего. Пусть думают, что он под арестом, и это даст ему время
действовать. Дня через три я скажу им, кто я, и им придется меня выпустить".
- Браво, Атос! Благородная душа! - прошептал д'Артаньян. - Узнаю его в этом поступке.
Что же сделали стражники?
- Четверо из них увели его, не знаю куда - в Бастилию или в Фор-Левек. Двое остались
с людьми в черном, которые все перерыли и унесли все бумаги. Двое других в это время
стояли в карауле у дверей. Затем, кончив свое дело, они все ушли, опустошив дом
и оставив двери раскрытыми.
- А Портос и Арамис?
- Я не застал их, и они не приходили.
- Но они могут прийти с минуты на минуту. Ведь ты попросил передать им, что я
их жду?
- Да, сударь.
- Хорошо. Тогда оставайся на месте. Если они придут, расскажи им о том, что произошло.
Пусть они ожидают меня в кабачке "Сосновая шишка". Здесь оставаться для них небезопасно.
Возможно, что за домом следят. Я бегу к господину де Тревилю, чтобы поставить его
в известность, и приду к ним в кабачок.
- Слушаюсь, сударь, - сказал Планше.
- Но ты побудешь здесь? Не струсишь? - спросил д'Артаньян, возвращаясь назад
и стараясь ободрить своего слугу.
- Будьте спокойны, сударь, - ответил Планше. - Вы еще не знаете меня. Я умею
быть храбрым, когда постараюсь, поверьте мне. Вся штука в том, чтобы постараться.
Кроме того, я из Пикардии.
- Итак, решено, - сказал д'Артаньян. - Ты скорее дашь убить себя, чем покинешь
свой пост?
- Да, сударь. Нет такой вещи, которой бы я не сделал, чтобы доказать моему господину,
как я ему предан.
"Великолепно! - подумал д'Артаньян. - По-видимому, средство, которое я применил
к этому парню, удачно. Придется пользоваться им при случае".
И со всей скоростью, на которую были способны его ноги, уже порядочно за этот
день утомленные беготней, он направился на улицу Старой Голубятни.
Господина де Тревиля не оказалось дома. Его рота несла караул в Лувре. Он находился
там вместе со своей ротой.
Необходимо было добраться до г-на де Тревиля. Его нужно было уведомить о случившемся.
Д'Артаньян решил попробовать, не удастся ли проникнуть в Лувр. Пропуском ему
должна была служить форма гвардейца роты г-на Дезэссара.
Он пошел по улице Пти-Огюстен и дальше по набережной, рассчитывая пройти через
Новый мост. Мелькнула у него мысль воспользоваться паромом, но, уже спустившись
к реке, он машинально сунул руку в карман и убедился, что у него нечем заплатить
за перевоз.
Дойдя до улицы Генего, он вдруг заметил людей, выходивших из-за угла улицы Дофина.
Их было двое - мужчина и женщина. Что-то в их облике поразило д'Артаньяна.
Женщина фигурой напоминала г-жу Бонасье, а мужчина был поразительно похож на
Арамиса.
Женщина к тому же была закутана в черную накидку, которая в памяти д'Артаньяна
запечатлелась такой, какой он видел ее на фоне окна на улице Вожирар и двери на
улице Лагарп. Мужчина же был в форме мушкетера.
Капюшон накидки был низко опущен на лицо женщины, мужчина прикрывал свое лицо
носовым платком. Эта предосторожность доказывала, что оба они старались не быть
узнанными.
Они пошли по мосту. Путь д'Артаньяна также вел через мост, раз он собирался в
Лувр. Д'Артаньян последовал за ними.
Он не прошел и десяти шагов, как уже был твердо уверен, что женщина - г-жа Бонасье,
а мужчина - Арамис.
И сразу же все подозрения, порожденные ревностью, вновь проснулись в его душе.
Он был обманут, обманут другом и обманут женщиной, которую любил уже как любовницу.
Г-жа Бонасье клялась ему всеми богами, что не знает Арамиса, и менее четверти часа
спустя он встречает ее под руку с Арамисом.
Д'Артаньян даже не подумал о том, что с хорошенькой галантерейщицей он познакомился
всего каких-нибудь три часа назад, что она ничем с ним не связана, разве только
чувством благодарности за освобождение из рук сыщиков, собиравшихся ее похитить,
и что она ему ничего не обещала. Он чувствовал себя любовником, оскорбленным, обманутым,
осмеянным. Бешенство охватило его, и кровь волной залила его лицо. Он решил узнать
правду.
Молодая женщина и ее спутник заметили, что за ними следят, и ускорили шаг. Д'Артаньян
почти бегом обогнал их и затем, повернув обратно, столкнулся с ними в тот миг, когда
они проходили мимо изваяния Самаритянки (*30), освещенного фонарем,
который отбрасывал свет на всю эту часть моста.
Д'Артаньян остановился перед ними, и они также были вынуждены остановиться.
- Что вам угодно, сударь? - спросил, отступая на шаг, мушкетер, иностранный выговор
которого заставил д'Артаньяна понять, что в одной части своих предположений он,
во всяком случае, ошибся.
- Это не Арамис! - воскликнул он.
- Нет, сударь, не Арамис. Судя по вашему восклицанию, вы приняли меня за другого,
потому я прощаю вам.
- Вы прощаете мне? - воскликнул д'Артаньян.
- Да, - произнес незнакомец. - Разрешите мне пройти, раз у вас ко мне пет никакого
дела.
- Вы правы, сударь, - сказал д'Артаньян, - у меня к вам нет никакого дела. Но
у меня есть дело к вашей даме.
- К моей даме? Вы же не знаете ее! - удивился незнакомец.
- Вы ошибаетесь, сударь, я ее знаю.
- Ах, - воскликнула с упреком г-жа Бонасье, - вы дали мне слово дворянина и военного,
я думала, что могу положиться на вашу честь!
- А вы, сударыня, вы... - смущенно пролепетал д'Артаньян, - вы обещали мне...
- Обопритесь на мою руку, сударыня, - произнес иностранец, - и пойдемте дальше.
Д'Артаньян, оглушенный, растерянный, продолжал стоять, скрестив руки на груди,
перед г-жой Бонасье и ее спутником.
Мушкетер шагнул вперед и рукой отстранил д'Артаньяна.
Д'Артаньян, отскочив назад, выхватил шпагу. Иностранец с быстротой молнии выхватил
свою.
- Ради всего святого, милорд! - вскрикнула г-жа Бонасье, бросаясь между ними
и руками хватаясь за шпаги.
- Милорд! - вскрикнул Д'Артаньян, осененный внезапной мыслью. - Милорд!.. Простите,
сударь... Но неужели вы...
- Милорд - герцог Бекингэм, - вполголоса проговорила г-жа Бонасье. - И теперь
вы можете погубить всех нас.
- Милорд и вы, сударыня, прошу вас, простите, простите меня!.. Но я ведь люблю
ее, милорд, и ревновал. Вы ведь знаете, милорд, что такое любовь! Простите меня
и скажите, не могу ли я отдать свою жизнь за вашу милость?
- Вы честный юноша, - произнес герцог, протягивая д'Артаньяну руку, которую тот
почтительно пожал. - Вы предлагаете мне свои услуги - я принимаю их. Проводите нас
до Лувра и, если заметите, что кто-нибудь за нами следует, убейте этого человека.
Д'Артаньян, держа в руках обнаженную шпагу, пропустил г-жу Бонасье и герцога
на двадцать шагов вперед и последовал за ними, готовый в точности исполнить приказание
благородного и изящного министра Карла I.
К счастью, однако, молодому герою не представился в этот вечер случай доказать
на деле свою преданность, и молодая женщина вместе с представительным мушкетером,
никем не потревоженные, достигли Лувра и были впущены через калитку против улицы
Эшель. Что касается д'Артаньяна, то он поспешил в кабачок "Сосновая шишка", где
его ожидали Портос и Арамис.
Не объясняя им, по какому поводу он их побеспокоил, он только сообщил, что сам
справился с делом, для которого, как ему показалось, могла понадобиться их помощь.
А теперь, увлеченные нашим повествованием, предоставим нашим трем друзьям вернуться
каждому к себе домой и проследуем по закоулкам Лувра за герцогом Бекингэмом и его
спутницей.
XII. ДЖОРДЖ ВИЛЛЬЕРС, ГЕРЦОГ БЕКИНГЭМСКИЙ
Госпожа Бонасье и герцог без особых трудностей вошли в Лувр. Г-жу Бонасье знали
как женщину, принадлежавшую к штату королевы, а герцог был в форме мушкетеров г-на
де Тревиля, рота которого, как мы уже упоминали, в тот вечер несла караул во дворце.
Впрочем, Жермен был слепо предан королеве, и, случись что-нибудь, г-жу Бонасье обвинили
бы только в том, что она провела в Лувр своего любовника. Этим бы все и кончилось.
Она приняла бы грех на себя, доброе имя ее было бы, правда, загублено, но что значит
для сильных мира доброе имя какой-то жалкой галантерейщицы!
Войдя во двор, герцог и г-жа Бонасье прошли шагов двадцать пять вдоль каменной
ограды. Затем г-жа Бонасье нажала на ручку небольшой служебной двери, открытой днем,
но обычно запиравшейся на ночь. Дверь подалась. Они вошли. Кругом было темно, но
г-же Бонасье были хорошо знакомы все ходы и переходы в этой части Лувра, отведенной
для дворцовых служащих. Заперев за собой дверь, она взяла герцога за руку, сделала
осторожно несколько шагов, ухватилась за перила, коснулась ногой ступеньки и начала
подниматься. Герцог следовал за ней. Они достигли третьего этажа. Здесь г-жа Бонасье
свернула вправо, провела своего спутника по длинному коридору и спустилась на один
этаж, прошла еще несколько шагов, вложила ключ в замок, отперла дверь и ввела герцога
в комнату, освещенную только ночной лампой.
- Побудьте здесь, милорд, - шепнула она. - Сейчас придут.
Сказав это, она вышла в ту же дверь и заперла ее за собой на ключ, так что герцог
оказался пленником в полном смысле этого слова.
Нельзя не отметить, что герцог Бекингэм, несмотря на полное одиночество, в котором
он очутился, не почувствовал страха. Одной из наиболее замечательных черт его характера
была жажда приключений и любовь ко всему романтическому. Смелый, мужественный и
предприимчивый, он не впервые рисковал жизнью при подобных обстоятельствах. Ему
было уже известно, что послание Анны Австрийской, заставившее его примчаться в Париж,
было подложным и должно было заманить его в ловушку. Но, вместо того чтобы вернуться
в Лондон, он, пользуясь случившимся, просил передать королеве, что не уедет, не
повидавшись с ней. Королева вначале решительно отказала, затем, опасаясь, что герцог,
доведенный ее отказом до отчаяния, натворит каких-нибудь безумств, уже решилась
принять его, с тем чтобы упросить немедленно уехать. Но в тот самый вечер, когда
она приняла это решение, похитили г-жу Бонасье, которой было поручено отправиться
за герцогом и провести его в Лувр. Два дня никто не знал, что с нею, и все приостановилось.
Но, лишь только г-жа Бонасье, вырвавшись на свободу, повидалась с де Ла Портом,
все снова пришло в движение, и она довела до конца опасное предприятие, которое,
не будь она похищена, осуществилось бы тремя днями раньше.
Оставшись один, герцог подошел к зеркалу. Мушкетерское платье очень шло к нему.
Ему было тридцать пять лет, и он недаром слыл самым красивым вельможей и самым
изысканным кавалером как во всей Франции, так и в Англии.
Любимец двух королей, обладатель многих миллионов, пользуясь неслыханной властью
в стране, которую он по своей прихоти то будоражил, то успокаивал, подчиняясь только
своим капризам, Джордж Вилльерс, герцог Бекингэмский, вел сказочное существование,
способное даже спустя столетия вызывать удивление потомков.
Уверенный в себе, убежденный, что законы, управляющие другими людьми, не имеют
к нему отношения, уповая на свое могущество, он шел прямо к цели, поставленной себе,
хотя бы эта цель и была так ослепительна и высока, что всякому другому казалось
бы безумием даже помышлять о ней. Все это вместе придало ему решимости искать встреч
с прекрасной и недоступной Анной Австрийской и, ослепив ее, пробудить в ней любовь.
Итак, Джордж Вилльерс остановился, как мы уже говорили, перед зеркалом. Поправив
свои прекрасные золотистые волосы, несколько примятые мушкетерской шляпой, закрутив
усы, преисполненный радости, счастливый и гордый тем, что близок долгожданный миг,
он улыбнулся своему отражению, полный гордости и надежды.
В эту самую минуту отворилась дверь, скрытая в обивке стены, и в комнату вошла
женщина. Герцог увидел ее в зеркале. Он вскрикнул - это была королева!
Анне Австрийской было в то время лет двадцать шесть или двадцать семь, и она
находилась в полном расцвете своей красоты.
У нее была походка королевы или богини. Отливавшие изумрудом глаза казались совершенством
красоты и были полны нежности и в то же время величия.
Маленький ярко-алый рот не портила даже нижняя губа, слегка выпяченная, как у
всех отпрысков австрийского королевского дома, - она была прелестна, когда улыбалась,
но умела выразить и глубокое пренебрежение.
Кожа ее славилась своей нежной и бархатистой мягкостью, руки и плечи поражали
красотой очертаний, и все поэты эпохи воспевали их в своих стихах. Наконец, волосы,
белокурые в юности и принявшие постепенно каштановый оттенок, завитые и слегка припудренные,
очаровательно обрамляли ее лицо, которому самый строгий критик мог пожелать разве
только несколько менее яркой окраски, а самый требовательный скульптор - больше
тонкости в линии носа.
Герцог Бекингэм на мгновение застыл, ослепленный: никогда Анна Австрийская не
казалась ему такой прекрасной во время балов, празднеств и увеселений, как сейчас,
когда она, в простом платье белого шелка, вошла в комнату в сопровождении доньи
Эстефании, единственной из ее испанских прислужниц, не ставшей еще жертвой ревности
короля и происков кардинала Ришелье.
