Когда оба мушкетера вошли и дверь за ними закрылась, когда гул разговоров в приемной,
которым вызов мушкетеров послужил, вероятно, новой пищей, опять усилился, когда,
наконец, г-н де Тревиль, хмуря брови, три или четыре раза прошелся молча по кабинету
мимо Портоса и Арамиса, которые стояли безмолвно, вытянувшись, словно на смотру,
он внезапно остановился против них и, окинув их с ног до головы гневным взором,
произнес:
- Известно ли вам, господа, что мне сказал король, и не далее как вчера вечером?
Известно ли вам это?
- Нет, - после короткого молчания ответствовали оба мушкетера. - Нет, сударь,
нам ничего не известно.
- Но мы надеемся, что вы окажете нам честь сообщить об этом, - добавил Арамис
в высшей степени учтиво и отвесил изящный поклон.
- Он сказал мне, что впредь будет подбирать себе мушкетеров из гвардейцев господина
кардинала.
- Из гвардейцев господина кардинала? Как это так? - воскликнул Портос.
- Он пришел к заключению, что его кисленькое винцо требует подбавки доброго вина.
Оба мушкетера вспыхнули до ушей. Д'Артаньян не знал, куда ему деваться, и готов
был провалиться сквозь землю.
- Да, да! - продолжал г-н де Тревиль, все более горячась. - И его величество
совершенно прав, ибо, клянусь честью, господа мушкетеры играют жалкую роль при дворе!
Господин кардинал вчера вечером за игрой в шахматы соболезнующим тоном, который
очень задел меня, принялся рассказывать, что эти проклятые мушкетеры, эти головорезы
- он произносил эти слова с особой насмешкой, которая понравилась мне еще меньше,
- эти рубаки, добавил он, поглядывая на меня своими глазами дикой кошки, задержались
позже разрешенного часа в кабачке на улице Феру. Его гвардейцы, совершавшие обход,
- казалось, он расхохочется мне в лицо, - были принуждены задержать этих нарушителей
ночного покоя. Тысяча чертей! Вы знаете, что это значит? Арестовать мушкетеров!
Вы были в этой компании... да, вы, не отпирайтесь, вас опознали, и кардинал назвал
ваши имена. Я виноват, виноват, ведь я сам подбираю себе людей. Вот хотя бы вы,
Арамис: зачем вы выпросили у меня мушкетерский камзол, когда вам так к лицу была
сутана? Ну а вы, Портос... вам такая роскошная золотая перевязь нужна, должно быть,
чтобы повесить на ней соломенную шпагу? А Атос... Я не вижу Атоса. Где он?
- Сударь, - с грустью произнес Арамис, - он болен, очень болен.
- Болен? Очень болен, говорите вы? А чем он болен?
- Опасаются, что у него оспа, сударь, - сказал Портос, стремясь вставить и свое
слово. - Весьма печальная история: эта болезнь может изуродовать его лицо.
- Оспа?.. Вот так славную историю вы тут рассказываете, Портос! Болеть оспой
в его возрасте! Нет, нет!.. Он, должно быть, ранен... или убит... Ах, если б я мог
знать!.. Тысяча чертей! Господа мушкетеры, я не желаю, чтобы мои люди шатались по
подозрительным местам, затевали ссоры на улицах и пускали в ход шпаги в темных закоулках!
Я не желаю в конце концов, чтобы мои люди служили посмешищем для гвардейцев господина
кардинала! Эти гвардейцы - спокойные ребята, порядочные, ловкие. Их не за что арестовывать,
да, кроме того, они и не дали бы себя арестовать. Я в этом уверен! Они предпочли
бы умереть на месте, чем отступить хоть на шаг. Спасаться, бежать, удирать - на
это способны только королевские мушкетеры!
Портос и Арамис дрожали от ярости. Они готовы были бы задушить г-на де Тревиля,
если бы в глубине души не чувствовали, что только горячая любовь к ним заставляет
его так говорить. Они постукивали каблуками о ковер, до крови кусали губы и изо
всех сил сжимали эфесы шпаг.
В приемной слышали, что вызывали Атоса, Портоса и Арамиса, и по голосу г-на де
Тревиля угадали, что он сильно разгневан. Десяток голов, терзаемых любопытством,
прижался к двери в стремлении не упустить ни слова, и лица бледнели от ярости, тогда
как уши, прильнувшие к скважине, не упускали ни звука, а уста повторяли одно за
другим оскорбительные слова капитана, делая их достоянием всех присутствующих. В
одно мгновение весь дом, от дверей кабинета и до самого подъезда, превратился в
кипящий котел.
- Вот как! Королевские мушкетеры позволяют гвардейцам кардинала себя арестовывать!
- продолжал г-н де Тревиль, в глубине души не менее разъяренный, чем его солдаты,
отчеканивая слова и, словно удары кинжала, вонзая их в грудь своих слушателей. -
Вот как! Шесть гвардейцев кардинала арестовывают шестерых мушкетеров его величества!
Тысяча чертей! Я принял решение. Прямо отсюда я отправляюсь в Лувр и подаю в отставку,
отказываюсь от звания капитана мушкетеров короля и прошу назначить меня лейтенантом
гвардейцев кардинала. А если мне откажут, тысяча чертей, я сделаюсь аббатом!
При этих словах ропот за стеной превратился в бурю. Всюду раздавались проклятия
и богохульства. Возгласы: "Тысяча чертей!", "Бог и все его ангелы!", "Смерть и преисподняя!"
- повисли в воздухе. Д'Артаньян глазами искал, нет ли какой-нибудь портьеры, за
которой он мог бы укрыться, и ощущал непреодолимое желание забраться под стол.
- Так вот, господин капитан! - воскликнул Портос, потеряв всякое самообладание.
- Нас действительно было шестеро против шестерых, но на нас напали из-за угла, и,
раньше чем мы успели обнажить шпаги, двое из нас были убиты наповал, а Атос так
тяжело ранен, что не многим отличался от убитых; дважды он пытался подняться и дважды
валился на землю. Том не менее мы не сдались. Нет! Нас уволокли силой. По пути мы
скрылись. Что касается Атоса, то его сочли мертвым и оставили спокойно лежать на
поле битвы, полагая, что с ним не стоит возиться. Вот как было дело. Черт возьми,
капитан! Не всякий бой можно выиграть. Великий Помпей проиграл Фарсальскую битву,
а король Франциск Первый, который, как я слышал, кое-чего стоил, - бой при Павии
(*19).
- И я имею честь доложить, - сказал Арамис, - что одного из нападавших я заколол
его собственной шпагой, так как моя шпага сломалась после первого же выпада. Убил
или заколол - как вам будет угодно, сударь.
- Я не знал этого, - произнес г-н де Тревиль, несколько смягчившись. - Господин
кардинал, как я вижу, кое-что преувеличил.
- Но молю вас, сударь... - продолжал Арамис, видя, что де Тревиль смягчился,
и уже осмеливаясь обратиться к нему с просьбой, - молю вас, сударь, не говорите
никому, что Атос ранен! Он был бы в отчаянии, если б это стало известно королю.
А так как рана очень тяжелая - пронзив плечо, лезвие проникло в грудь, - можно опасаться...
В эту минуту край портьеры приподнялся, и на пороге показался мушкетер с благородным
и красивым, но смертельно бледным лицом.
- Атос! - вскрикнули оба мушкетера.
- Атос! - повторил за ними де Тревиль.
- Вы звали меня, господин капитан, - сказал Атос, обращаясь к де Тревилю. Голос
его звучал слабо, но совершенно спокойно. - Вы звали меня, как сообщили мне товарищи,
и я поспешил явиться. Жду ваших приказаний, сударь!
И с этими словами мушкетер, безукоризненно одетый и, как всегда, подтянутый,
твердой поступью вошел в кабинет. Де Тревиль, до глубины души тронутый таким проявлением
мужества, бросился к нему.
- Я только что говорил этим господам, - сказал де Тревиль, - что запрещаю моим
мушкетерам без надобности рисковать жизнью. Храбрецы дороги королю, а королю известно,
что мушкетеры - самые храбрые люди на земле. Вашу руку, Атос!
И, не дожидаясь, чтобы вошедший ответил на это проявление дружеских чувств, де
Тревиль схватил правую руку Атоса и сжал ее изо всех сил, не замечая, что Атос,
при всем своем самообладании, вздрогнул от боли и сделался еще бледнее, хоть это
и казалось невозможным.
Дверь оставалась полуоткрытой. Появление Атоса, о ране которого, несмотря на
тайну, окружавшую все это дело, большинству было известно, поразило всех. Последние
слова капитана были встречены гулом удовлетворения, и две или три головы в порыве
восторга просунулись между портьерами. Де Тревиль, надо полагать, не преминул бы
резким замечанием покарать за это нарушение этикета, но вдруг почувствовал, как
рука Атоса судорожно дернулась в его руке, и, переведя взгляд на мушкетера, увидел,
что тот готов потерять сознание. В то же мгновение Атос, собравший все силы, чтобы
преодолеть боль, и все же сраженный ею, рухнул на пол как мертвый.
- Лекаря! - закричал г-н де Тревиль. - Моего или королевского, самого лучшего!
Лекаря, или, тысяча чертей, мой храбрый Атос умрет!
На крик де Тревиля все собравшиеся в приемной хлынули к нему в кабинет, дверь
которого он не подумал закрыть. Все суетились вокруг раненого. Но все старания были
бы напрасны, если б лекарь не оказался в самом доме. Расталкивая толпу, он приблизился
к Атосу, который все еще лежал без сознания, и, так как шум и суета мешали ему,
он прежде всего потребовал, чтобы больного перенесли в соседнюю комнату. Г-н де
Тревиль поспешно распахнул дверь и сам прошел вперед, указывая путь Портосу и Арамису,
которые на руках вынесли своего друга. За ними следовал лекарь, а за лекарем дверь
затворилась.
И тогда кабинет г-на Тревиля, всегда вызывавший трепет у входивших, мгновенно
превратился в отделение приемной. Все болтали, разглагольствовали, не понижая голоса,
сыпали проклятиями и, не боясь сильных выражений, посылали кардинала и его гвардейцев
ко всем чертям.
Немного погодя вернулись Портос и Арамис. Подле раненого остались только де Тревиль
и лекарь.
Наконец возвратился и г-н де Тревиль. Раненый, по его словам, пришел в сознание.
Врач считал, что его положение не должно внушать друзьям никаких опасений, так как
слабость вызвана только большой потерей крови.
Затем г-н де Тревиль сделал знак рукой, и все удалились, за исключением д'Артаньяна,
который, со свойственной гасконцу настойчивостью, остался на месте, не забывая,
что ему назначена аудиенция. Когда все вышли и дверь закрылась, де Тревиль обернулся
и оказался лицом к лицу с молодым человеком. Происшедшие события прервал нить его
мыслей. Он осведомился о том, чего от него желает настойчивый проситель. Д'Артаньян
назвался, сразу пробудив в памяти де Тревиля и прошлое и настоящее.
- Простите, любезный земляк, - произнес он с улыбкой, - я совершенно забыл о
вас. Что вы хотите! Капитан - это тот же отец семейства, только отвечать он должен
за большее, чем обыкновенный отец. Солдаты - взрослые дети, но так как я требую,
чтобы распоряжения короля и особенно господина кардинала выполнялись...
Д'Артаньян не мог скрыть улыбку. Эта улыбка показала г-ну де Тревилю, что перед
ним отнюдь не глупец, и он сразу перешел к делу.
- Я очень любил вашего отца, - сказал он. - Чем я могу быть полезен его сыну?
Говорите скорее, время у меня уже на исходе.
- Сударь, - произнес Д'Артаньян, - уезжая из Тарба в Париж, я надеялся в память
той дружбы, о которой вы не забыли, просить у вас плащ мушкетера. Но после всего
виденного мною за эти два часа я понял, что эта милость была бы столь огромна, что
я боюсь оказаться недостойным ее.
- Это действительно милость, молодой человек, - ответил г-н де Тревиль. - Но
для вас она, может быть, не так недоступна, как вы думаете или делаете вид, что
думаете. Впрочем, одно из распоряжений его величества предусматривает подобный случай,
и я вынужден, к сожалению, сообщить вам, что никого не зачисляют в мушкетеры, пока
он не испытан в нескольких сражениях, но совершил каких-нибудь блестящих подвигов
или не прослужил два года в другом полку, поскромнее, чем наш.
Д'Артаньян молча поклонился. Он еще более жаждал надеть форму мушкетера, с тех
пор как узнал, насколько трудно достичь желаемого.
- Но... - продолжал де Тревиль, вперив в своего земляка такой пронзительный взгляд,
словно он желал проникнуть в самую глубину его сердца, - но из уважения к вашему
отцу, моему старому другу, как я вам уже говорил, я все же хочу что-нибудь сделать
для вас, молодой человек. Наши беарнские юноши редко бывают богаты, и я не думаю,
чтобы положение сильно изменилось с тех пор, как я покинул родные края. Полагаю,
что денег, привезенных вами, вряд ли хватит на жизнь...
Д'Артаньян гордо выпрямился, всем своим видом давая понять, что он ни у кого
не просит милостыни.
- Полно, полно, молодой человек, - продолжал де Тревиль, - мне эти повадки знакомы.
Я приехал в Париж с четырьмя экю в кармане и вызвал бы на дуэль любого, кто осмелился
бы сказать мне, что я не в состоянии купить Лувр.
Д'Артаньян еще выше поднял голову. Благодаря продаже коня он начинал свою карьеру,
имея на четыре экю больше, чем имел на первых порах де Тревиль.
- Итак, - продолжал капитан, - вам необходимо сохранить привезенные, как бы значительна
ни была эта сумма. Но вам также следует усовершенствоваться в искусстве владеть
оружием - это необходимо дворянину. Я сегодня же напишу письмо начальнику Королевской
академии, и с завтрашнего дня он примет вас, не требуя никакой платы. Не отказывайтесь
от этого. Наши молодые дворяне, даже самые знатные и богатые, часто тщетно добиваются
приема туда. Вы научитесь верховой езде, фехтованию, танцам. Вы завяжете полезные
знакомства, а время от времени будете являться ко мне, докладывать, как у вас идут
дела и чем я могу помочь вам.
Как ни чужды были д'Артаньяну придворные уловки, он все же почувствовал холодок,
которым веяло от этого приема.
- Увы! - воскликнул он. - Я вижу, как недостает мне сейчас письма с рекомендацией,
данного мне отцом.
- Действительно, - ответил де Тревиль, - я удивлен, что вы пустились в столь
дальний путь без этого единственного волшебного ключа, столь необходимого нашему
брату беарнцу.
- Письмо у меня было, сударь, и, слава богу, написанное как полагается! - воскликнул
Д'Артаньян. - Но у меня коварно похитили его!
И он рассказал обо всем, что произошло в Менге, описал незнакомого дворянина
во всех подробностях, в речь его дышала жаром и искренностью, которые очаровали
де Тревиля.
- Странная история... - задумчиво произнес капитан мушкетеров. - Вы, значит,
громко называли мое имя?
- Да, конечно. Я был так неосторожен. Но что вы хотите! Такое имя, как ваше,
должно было служить мне в жизни щитом. Судите сами, как часто я прикрывался им.
Лесть была в те дни в моде, и де Тревиль был так же чувствителен к фимиаму, как
любой король или кардинал. Он не мог поэтому удержаться от выражавшей удовольствие
улыбки, но улыбка быстро угасла.
- Скажите мне... - начал он, сам возвращаясь к происшествию в Менге, - скажите,
не было ли у этого дворянина легкого рубца на виске?
- Да, как бы ссадина от пули.
